Что читают героини Wonderzine

В рубрике «Книжная полка» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, ученых, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу.
Больше историй и книг: http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/bookshelf
Саша Мороз, переводчик, культуролог:

Первое читательское переживание — двадцать пять раз на повторе. «Пеппи Длинныйчулок» в белой обложке, где задорная девочка с рыжими косичками показывала язык, — этот хулиганский образ остался со мной на всю жизнь. Всё было полно чудес — чистая радость и бескомпромиссный мир, лишённый порядка. Лучший из миров. Когда немногим позже я прочла «Повелителя мух» Голдинга, какой это был удар по Пеппи!
Пеппи Длинныйчулок, Астрид Линдгрен
Астрид Линдгрен
Пеппи Длинныйчулок
Повелитель мух, Уильям Голдинг
Уильям Голдинг
Повелитель мух
Линор Горалик, поэт:

Маша — очень родной человек, и её тексты для меня — очень родные тексты: иногда мне кажется, что в нас болят одни и те же вещи, что наши внутренние монологи могли бы быть одним общим диалогом. Поэтому чтение её стихов даёт мне то самое, многим желанное чувство узнавания себя в чужом стихе, той общности, которая другими путями не даётся.
Лирика, голос, Мария Степанова
Мария Степанова
Лирика, голос
Линор Горалик:

Тексты Лены совершенно безжалостны к читателю — в том смысле, в котором безжалостен хирург-офтальмолог: или мы боимся сделать пациенту неприятно, или мы даём ему возможность отчётливо видеть мир своими глазами. Мне кажется, что и к своему автору эти тексты совершенно безжалостны — и мне всегда больно за их автора.
Черные костюмы, Елена Фанайлова
Елена Фанайлова
Черные костюмы
Дарья Парамонова, архитектор:

Я езжу в Берлин с двухтысячных годов. Для молодых архитекторов это было обязательным к посещению местом — нас интересовало, как застраивается столица Европы. Именно там я впервые почувствовала присутствие другой истории войны или вообще войны как части истории. По сравнению с нашим способом работы с памятью в городе там всё казалось выставленным напоказ — меня это поразило.

В «Естественной истории разрушения» Зебальд поднимает ещё с одного ракурса тему войны и памяти и способности как отдельных фигур, так и целой нации справляться с пережитой трагедией. Его кажущаяся беспристрастность сильно сбивает с толку: хочется всегда уточнить, что конкретно он имеет в виду. Я всё время ищу самые точные способы и примеры, чтобы говорить о пережитом так, чтобы это не становилось запретным и не отталкивало. Эта книга — отличный пример такого подхода.
Дарья Парамонова:

Есть ряд тем, о которых всегда очень сложно коммуницировать с миром: разговор часто скатывается в набор трагических клише. Тема холокоста, геноцида, еврейства и евреев очень сложная, и книга Амери была одним из редких текстов, которые вообще не вызывали у меня вопросов и раздражения. Сам образ писателя, работавшего с этой травмой в течение жизни и трагически погибшего, был лишён для меня эмоционального терроризма. Амери работает с этой темой практически хладнокровно.

В целом эта книга о том, легче ли интеллигентному человеку выживать в ситуации ада на земле: трезвый разбор трудной темы стал для меня примером того, как говорить о невыносимом по существу и не выкручивать нервы читателям. Спекуляция делает подобные темы запретными, а Амери умело избегает спекуляций — и этически это очень ценная книга.
Дарья Парамонова:

Пример замечательной книги, связанной с самоидентификацией. Её тема перекликается с историей моей семьи: понятно, что почти в каждой российской семье есть жертвы репрессий и можно отыскать следы террора. Мамины родственники были сосланы в Караганду после раскулачивания, жили в землянке; мама осталась сиротой. Мама почти не говорила о родителях — мне кажется, это общее устройство человеческой памяти, — разве что между делом могла рассказать такую историю, от которой волосы вставали дыбом.

В определённом кругу тема репрессий получила обсуждение и свойственную ему риторику — но в нашей семье она никогда не звучала. Историю предыдущих поколений я узнавала обрывками — и эта книга помогла мне выстроить необходимые параллели. Я оторвана от семейной памяти, но я могу получить знания о чужом опыте и истории нашего государства через такую литературу. Для меня, как постсоветского человека, как и для архитектора, это очень важно. Красивое метро и царственные высотки нельзя отделить от времени и контекста, в котором они создавались, и важно помнить, с какими временами связаны те или иные художественные приёмы.
Ложится мгла на старые ступени, Александр Чудаков
Дарья Парамонова:

Это не то чтобы моя любимая книга, просто она отлично дополняет другие издания в моей библиотеке. Лет тридцать назад Митчелл писал о том, как мы будем жить в мире будущего, с интернетом и без офиса, вернёмся к корням и иначе будем использовать технологии.

С одной стороны, эта книга — свидетельство того, как важные вещи о нашем образе жизни были сформулированы много лет назад, с другой — сколько ожиданий на самом деле не оправдалось. Из всех книг, которые строят утопии будущего, это самая базовая и самая понятная, объясняющая призрачность всех прогнозов и невозможность предсказать жизнь общества даже на пару десятилетий вперёд.
Я++: Человек, город, сети, Уильям Митчелл
Мария Степанова, поэт:

Ещё одно подтверждение того, что документ может заменить собой практически всё, что может предложить художественная литература с её ухищрениями. Переписка Цветаевой и Пастернака — один из самых невероятных любовных романов, написанных на русском языке за последнее столетие, только всё это было на самом деле, и от этого становится страшно: пожать плечами и сказать, что все это неправда, литература, выдумка, не удается. Вот два больших поэта, один в Москве, другая в Чехии, история начинается сразу с высокой ноты — так в средние века влюблялись по портрету, по песенке. Несколько лет между ними идёт невероятная возгонка чувства — нарастающий вал эпитетов, обещаний, клятв и планов провести вместе всю жизнь.

Совсем невыносимо читать эту переписку во второй половине двадцатых, когда расстояние берёт свое: интонация меняется, возникают другие любови, Пастернак становится всё дальше, но память о том, что они собирались «дожить друг до друга», не уходит. Видно, как они разминулись, как два равновеликих поэта не могут договориться и понять друг друга, как два самозабвенных внутренних монолога всё больше исключают собеседника, словно каждый сидит внутри собственного пузыря — инерция разговора есть, а собеседника не осталось. Совершенно безнадёжное чтение, честно говоря.
Письма 1926 года, Борис Пастернак, Марина Цветаева, Райнер Мария Рильке
Борис Пастернак, Марина Цветаева, Райнер Мария Рильке
Письма 1926 года
Мария Степанова:

Я вообще люблю жанровую литературу — это связано с моим читательским рационом: я привыкла читать хотя бы сотню страниц в день, без этого не получается заснуть. Страниц на свете меньше, чем кажется; недостающее приходится добирать иноязычными текстами — и, да, книжками нишевыми или жанровыми. Жанровую литературу я уважаю за честность — это вещь, которая не пытается делать со мной никаких штук, кроме тех, на которые я сразу согласилась, купив книжку, на обложке у которой револьвер или целующаяся парочка.
Почти в каждой книге Хайсмит есть то, за что её вроде как принято любить: сложноустроенные истории про зло, которое чаще всего побеждает, убийца выигрывает партию, невинная жертва остается неотомщённой. Это такие блестящие шахматные партии — но помимо этого в её книгах есть удивительное качество, не имеющее отношения к саспенсу — особый способ описания жизни, который выдаёт большого писателя. Это жизнь, увиденная извне, как цветной фонарик, в ней хочется участвовать, стать частью картинки. Помните, как Анна Каренина читает в поезде английский роман и хочет быть попеременно каждым из его героев, включая охотничьих собак? Который она проживала во время чтения в поезде? Только у Хайсмит вся прелесть жизни демонстрируется с обратной стороны, из ада, что ли.

В личной жизни она была довольно «злой ведьмой». И, как всякая «злая ведьма», прекрасно представляла, откуда она изгнана и какой тип счастья ей недоступен. Мне кажется, именно поэтому она пишет истории с бесконечно длинными экспозициями — ей очень нравится описывать длящееся счастье — а потом самой его крушить с отчётливым удовольствием.
Game for the Living, Patricia Highsmith
Patricia Highsmith
Game for the Living
Мария Степанова:

Посмертная судьба Кузмина совершенно удивительна. В десятые годы это был один из главных русских авторов, но его популярность совершенно выветрилась уже в следующее десятилетие. Когда в 1929 году вышла в свет его «Форель разбивает лёд» (на мой взгляд, одна из лучших поэтических книг двадцатого века), она прошла совершенно незамеченной — в литературном сообществе её оценил только Пастернак и ещё, может быть, два-три человека из бывших. При этом она ни на что не похожа в своем радикализме — как будто через государственную границу просочился весь яд и прелесть экспрессионизма. По-русски так не писал никто, ни тогда, ни потом.

У меня есть подозрение, что тексты, которые сильно и часто читали при жизни авторов, как будто размагничиваются, а книги, которые читали недостаточно, сохраняют своё обещание. Они — наглядная альтернатива, коридор, по которому можно пройти здесь и сейчас. Поздний Кузмин с его как бы небрежной, а на самом деле страшно взвешенной интонацией, с его невозможной манерой сопрягать слова, с его способом работать с повседневностью, превращая её в анфиладу диковинок, оказывается абсолютно современным: живее всех живых.
Вожатый, Михаил Кузмин
Михаил Кузмин
Вожатый
ru
Free
Вера Шенгелия, журналистка:

Для всех, кто считает, что на свете нет ничего важнее равноправного, дружеского, основанного на совместном переживании и думании брака, это очень важная и очень страшная книга. У Джоан Дидион умирает муж, писатель Джон Данн, и она описывает первый год жизни без него, точнее — с ним, но без него.
The Year of Magical Thinking, Joan Didion
Joan Didion
The Year of Magical Thinking
Unavailable
Ксения Рождественская, кинокритик:

Самая любимая книга из детства, и одна из самых страшных. После неё я воспринимаю историю как широкую тёмную дорогу, всю в грязи, и по ней бредут Гнев, Гордыня и другие, и это продолжается вечно, и это происходит сейчас. Как ни странно, такое же пространство во «Властелине колец» Толкина.
Ксения Рождественская:

Заметки одного из моих любимых режиссёров, сделанные во время съёмок «Фицкарральдо» — одного из моих любимых фильмов. Заметки не о кино, а о воде и джунглях, гигантских мотыльках, самолётах, ярости, пустоте, мёртвых жуках, обезьянах, Клаусе Кински и боа-констрикторе, на голову которого Херцог льёт воду. Чистый делирий, учебник безумия; я читаю эту книгу, когда мне перестают сниться сны. После неё сны уже необязательны. Похожие книги — стихи Введенского и «Убик» Филипа Дика.
Conquest of the Useless, Werner Herzog
Ольга Бешлей, журналист и писатель:

Читая Лескова, я вхожу в состояние грусти, нежности и сострадания. Очень люблю «Железную волю». Это история о том, как сошлись в наиглупейшем противостоянии немец Гуго Пекторалис и русский выпивоха Сафроныч. Русский человек победил, но и сам при этом помер. Мне очень нравится цитата из этой повести — якобы одного русского генерала о немцах: «Какая беда, что они умно рассчитывают, а мы им такую глупость подведём, что они и рта разинуть не успеют, чтобы понять её».
Железная воля, Николай Лесков
Николай Лесков
Железная воля
ru
Free
Ольга Бешлей:

Для меня «Дневник писателя» навсегда зачеркнул знак равенства между человеком, который писал книгу, и человеком, который её написал. В творчестве человек выходит за границы своей личности. Вне творчества любимый писатель может быть сколь угодно меньше нашего о нём представления, оказаться неблизким, неприятным тебе человеком. Я понимаю, что публицистику Достоевского нужно читать с оглядкой на культурно-исторический контекст, но всё же из настоящего времени делается не по себе: Крым наш, Константинополь будет наш, Запад загнивает, поляки плохие, французы плохие, католицизм — ересь, а русский народ — классный. Ну и моё любимое: «Уж не потому ли обвиняют меня в „ненависти“, что я называю иногда еврея „жидом“?»
Дневник писателя, Федор Достоевский
Федор Достоевский
Дневник писателя
ru
Free
Алена Бочарова, сооснователь BEAT Film Festival:

Малкольм Гладуэлл, конечно, не Томас Пикетти, и его книги — это по-журналистски быстрый научпоп на стыке психологии и экономики. Тем не менее, если и читать что-то, к примеру, про интуицию, то лучше сборника статей Гладуэлла, опубликованных в журнале The New Yorker (именно этим является его книга «Blink», переведённая как «Озарение»), как по мне, не найти.

Главное в книгах Гладуэлла — это его стиль изложения в целом, такое жонглирование логическими построениями, которые его оппоненты периодически называют антинаучными. Однако если стоит задача расшатать набор заскорузлых суждений и стереотипов, то его книги — идеальный тренинг для мозга. Моя любимая — «Давид и Голиаф», в которой автор последовательно доказывает на современных примерах, что победа Давида над Голиафом не была случайностью, а у андердогов всегда есть шанс. Мне, как совладельцу маленького культурного бизнеса, такое внутреннее подбадривание требуется регулярно.
Ксения Голованова, парфюмерный критик:

У Дика я прочитала всё, от рассказов и больших романов до журнальных интервью — не читала разве что письма, которые он строчил в ФБР и в которых обвинял Станислава Лема в пропаганде коммунизма. Дик пришёлся на сложные обстоятельства: его книгу, роман «Убик», принёс мне в больницу друг — вместе с дисками Боуи и своими фотографиями из роуд-трипа по Европе. Тогда меня только-только перевезли в обычную палату после сложной операции, ставили капельницы, чтобы приглушить боль. От лекарств я всё время дрейфовала между явью и сном, и всё казалось ненастоящим, как электроовца Рика Декарда — получается, свою первую книгу автора, которого сегодня назвали бы наркозависимым параноиком, я прочла под серьёзными анальгетиками.

Если пересказывать сюжет «Убика» — андроиды, духи, путешествия во времени, — то решишь, что это ахинея. А ведь это одна из самых красивых и осмысленных книг на свете, абсолютный идеал научно-фантастического романа, работа, за одно существование которой можно снять с научной фантастики стигму «низкого жанра». Собственно, для меня эта книга важна именно тем, что после неё я окончательно перестала стесняться читать сайфай.
Убик, Филип Дик
Филип Дик
Убик
Ксения Голованова:

Издатели продавали «Стренджа и Норрелла» в качестве «Гарри Поттера для взрослых», но Роулинг до Кларк — как мелкому вредителю Малфою до Волан-де-Морта. Это историческое фэнтези — лучшее доказательство того, что низких жанров не бывает. Случаются прекрасные книги о вампирах, когда за дело берётся Энн Билсон и пишет роман «Suckers», о зомби — если автором выступает Колсон Уайтхед.
Ксения Голованова:

С этой книги началось моё увлечение генетикой. Точнее, началось всё с генетического теста, который я прошла в качестве редакционного задания, а потом, заинтересовавшись темой, скачала «Кошку Франкенштейна» — прекрасную стартовую книгу для тех, кто только начинает разбираться в биотехнологиях.

Она посвящена трансгенным животным, содержащим в клетках своего организма чужеродную ДНК, и состоит из нескольких кейсов: тут и трансгенные козы, в молоке которых присутствует лекарство от диареи — заболевания, ежегодно уносящего сотни тысяч жизней в бедных странах, и флуоресцирующие аквариумные рыбки со встроенными фрагментами ДНК медузы, и клонированные собаки, и другие гости из будущего, которое уже наступило. Отличный образец научпопа о самой перспективной, этически неоднозначной и касающейся всех области современной науки.
Frankenstein's Cat, Emily Anthes
Emily Anthes
Frankenstein's Cat
Unavailable
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)