Другие берега, Владимир Набоков
Read

Другие берега

Свою жизнь Владимир Набоков расскажет трижды: по-английски, по-русски и снова по-английски. Впервые англоязычные набоковские воспоминания «Conclusive Evidence» («Убедительное доказательство») вышли в 1951 г. в США. Через три года появился вольный авторский перевод на русский — «Другие берега». Непростой роман, охвативший период длиной в 40 лет, с самого начала XX века, мемуары и при этом мифологизация биографии… С появлением «Других берегов» Набоков решил переработать и первоначальный, английский, вариант. Так возник текст в новой редакции под названием «Speak Memory» («Говори, память», 1966 г.). Три набоковских версии собственной жизни — и попытка автобиографии, и дерзновение «пересочинить» ее… «…Владимир Набоков самый большой писатель своего поколения, литературный и психологический феномен. Что-то новое, блистательное и страшное вошло с ним в русскую литературу и в ней останется» (З.А. Шаховская (1906 — 2001), писатель, переводчик, критик, автор мемуаров).
more
Impression
Add to shelf
Already read
245 printed pages

Related booksAll

One fee. Stacks of books

You don’t just buy a book, you buy an entire library… for the same price!

Always have something to read

Friends, editors, and experts can help you find new and interesting books.

Read whenever, wherever

Your phone is always with you, so your books are too – even when you’re offline.

Bookmate – an app that makes you want to read

ImpressionsAll

👍
👎
💤Borrrriiinnng!

Пока я читал книгу, меня постоянно преследовал вопрос: "​Неужели он помнит себя так чётко с трёх лет?" Неужели, у кого-то такая мощная память? Ранние впечатления, частично пересекающиеся с впечатлениями, пожалуй, любого ребёнка, воспринимаются более близкими. А вот используемые выражения-ассоциации, типа, "родной, как собственное кровообращение" вообще не впечатлили: что обычный человек знает о кровообращении? Как его воспринимает? Что роднее, кровообращение, глаз, или кишечник? Или вот другой пример, "Рубиновые стигматы" - образно, но всё же текст не очень здоровым мною воспринимается, очень много обращений к телесной тематике. А когда говорится про виденье звуков, не упоминается таламус. Возможно, не был открыт еще, конечно, как и действие ЛСД. А вот воспоминание про грибы очень яркое, меня впечатлило. Эта корзинка, запачканная черникой, так и появляется перед глазами.

Еще вопрос, за что Набоков так не любит Фрейда. Не раз упоминается, с добавлением нелестных эпитетов типа "клюнет ли тут с гнилым мозгом фрейдист". Посетил психолога и обиделся?

Хвалебные оды в отзывах поются языку. Я же с трудом продирался через набор устаревших слов, огромное количество которых требовало отдельного осмысления. И ладно еще "чеховское пенсне" - тут можно себе что-то представить, хотя я абсолютно не понимаю, чем оно отличается от обычного пенсне. Но дальше ведь идёт "бабочка-полигония" - и я абсолютно не представляю, о чём это. Аталия? Расин? Я понимаю, что я не очень силён в классике, но я даже не слышал ничего похожего! Эта книга для меня потихоньку становится противоположностью лёгкого и положительного "Вина из одуванчиков" от Бредбери. Зато язык "классически" - Нора Гааль была бы в восторге! Но сколько тут иностранных слов...

Ну а мне приходится постоянно обращаться к словарю, как при чтении Гарри Поттера на английском. Ну и, конечно, невольно замечаешь, сколько слов мы потеряли... Но нужны или они? Игра Халма - то, что мы называли просто уголками. Даже не слышал этого слова, теперь, возможно, запомню. Конечно, видно, что словарный запас у Набокова фееричный и что фразы конструирует он интересно, возможно, из-за привычки говорить на английском. Но от книги веет академичностью а не живостью. Передо мною не возникает картинки. Читать скучновато, слежу за словами, а общего представления о произведении нет... Это как прийти смотреть на картину, и любоваться мазком, а не произведением.

Ближе к концу стало интереснее. Особенно исторические моменты. "Крым показался мне совершенно чужой страной: все было не русское, запахи, звуки, потемкинская флора в парках побережья, сладковатый дымок, разлитый в воздухе татарских деревень, рев осла, крик муэдзина, его бирюзовая башенка на фоне персикового неба; все это решительно напоминало Багдад, — и я немедленно окунулся в пушкинские ориенталии." Какие только неожиданные вещи не вываливаются из книг при прочтении. А ведь Крым с 1774 года принадлежал России. События же, описываемые в книге - примерно 1917 год. В 17-18 годах в рамках крассного террора "обрусили", получается.

В книге как-то очень странно прыгают даты. Вот только что был 17 год, а теперь рассказ про Англию, про которую будет написано в книге в 16 году. Не удобно.

Только закончив читать книгу я понял, что мне не нравилось. Концовка книги читалась гораздо проще и интереснее. Я думаю, что причина в том, что про ребёнка и его впечатления написано взрослым языком, поэтому меня вообще не зацепило. Утрируя, получается так: "Выйдя на улицу, я увидел как испаряется вода, чтобы дальше вернуться к нам живительным дождем", и это слова трёхлетнего ребенка? Конец же книги проще, про взрослого и подростка читать таким языком - нормально. Но основная часть книги по-взрослому о детях.

💡Learnt A Lot

"Другие берега"- эта книга о настоящем Набокове, в ней можно разглядеть его изнутри.
Его детальные, литературные описания своих воспоминаний детства наталкивают на мысли о том, что прогресс нашей эпохи дал возможность взять "объём" мира, но при этом мы абсолютно потеряли его глубинный смысл.

Lelya Nisevich
Lelya Nisevichshared an impressionlast year

Автобиография Набокова. Для скучающих по царской России (которую мы потеряли) перед революцией. Основная часть - детство: белые одежды, мальчики-гимназисты, теннис, бабочки, гувернеры, вечерний чай - и никакой политики! (это забава для взрослых). Европейские скитания. Любовь к сыну. К концу - об Америке совсем скомкано. Неповторимый набоковской стиль изъяснения. Автор превратил сам себя из живого человека - в героя романа о себе.

👍
💞Loved Up
🐼Fluffy

Набоков в своём безупречном стиле рассказывает о собственной жизни. Для всех любителей его творчества. Даёт возможность лучше понять более ранние произведения и истоки основных лейтмотивов автора.

Прозрачно льющийся рефлексивный поток бережно сохраненных мнемозиной воспоминаний, словно краски в старом чемоданчике художника, хранимом на запыленном чердаке и вновь пущенные в дело умелой рукой мастера, создают прекрасную картину жизни.
И не покидает ощущение, пронесенное через все повествование, собственного мира, бережно хранимого ото всех и сохраняющего от безумств коллективного психоза тех времен, чтобы затем быть подаренным большому миру Словом, соединяющим авторское осмысляющее начало и красочные потоки бытия.

Alexander
Alexander shared an impression10 months ago
👍
🔮Hidden Depths
🎯Worthwhile
🚀Unputdownable

An autobiography of Nabokov (famous Russian and American writer), who is the father of scandal novel "Lolita". This book is about the foundation of his hobbies and habits, his principles and attitude towards life.

Written in a really beautiful language with lots of metaphors and puns. Also contains information about Russian history 1900y.

💡Learnt A Lot

💡Learnt A Lot

👍

QuotesAll

Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями
В зрелом же возрасте рядовой читатель так привыкает к непонятности ежедневной жизни, что относится с равнодушием к обеим черным пустотам, между которыми ему улыбается мираж, принимаемый им за ландшафт.
Книга «Conclusive Evidence» писалась долго (1946—1950), с особенно мучительным трудом, ибо память была настроена на один лад — музыкально недоговоренный русский, — а навязывался ей другой лад, английский и обстоятельный.
Могу по бедности понять и принять цыгановатую скрипку или какой-нибудь влажный перебор арфы в «Богеме», да еще всякие испанские спазмы и звон, — но концертное фортепиано с фалдами и решительно все духовые хоботы и анаконды в небольших дозах вызывают во мне скуку, а в больших — оголение всех нервов и даже понос.
жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями
Черно-бурую группу составляют: густое, без галльского глянца, А; довольно ровное (по сравнению с рваным R) Р; крепкое каучуковое Г; Ж, отличающееся от французского J, как горький шоколад от молочного; темно-коричневое, отполированное Я. В белесой группе буквы Л, Н, О, X, Э представляют, в этом порядке, довольно бледную диету из вермишели, смоленской каши, миндального молока, сухой булки и шведского хлеба. Группу мутных промежуточных оттенков образуют клистирное Ч, пушисто-сизое Ш и такое же, но с прожелтью, Щ.
Переходя на другой язык, я отказывался таким образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого – или Иванова, няни, русской публицистики – словом, не от общего языка, а от индивидуального, кровного наречия. Долголетняя привычка выражаться по-своему не позволяла довольствоваться на новоизбранном языке трафаретами, – и чудовищные трудности предстоявшего перевоплощения, и ужас расставанья с живым, ручным существом ввергли меня сначала в состояние, о котором нет надобности распространяться; скажу только, что ни один стоящий на определенном уровне писатель его не испытывал до меня.
жизнь — только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями.
Мои пальцы пахли бабочками — ванилью, лимоном, мускусом, — ноги промокли до пахов, губы запеклись, колотилось сердце, но я все шел да шел, держа наготове сачок. Наконец я добрался до конца болота. Подъем за ним весь пламенел местными цветами — лупином, аквилией, пенстемоном; лилия-марипоза сияла под пондерозовой сосной; вдали и в вышине, над границей древесной растительности, округлые тени летних облаков бежали по тускло-зеленым горным лугам, а за ними вздымался скалисто-серый, в пятнах снега Longs Peak
Для того чтобы объяснить начальное цветение человеческого рассудка, мне кажется, следует предположить паузу в эволюции природы, животворную минуту лени и неги. Борьба за существование — какой вздор! Проклятие труда и битв ведет человека обратно к кабану. Мы с тобой часто со смехом отмечали маньякальный блеск в глазу у хозяйственной дамы, когда в пищевых и распределительных замыслах она этим стеклянистым взглядом блуждает по моргу мясной. Пролетарии, разъединяйтесь! Старые книги ошибаются. Мир был создан в день отдыха.
Ole
Olehas quoted3 months ago
началу второго десятилетия века у меня было, так сказать, данных, т. е. вошедших в сферу моего родового сознания и установившихся там знакомым звездным узором, тринадцать двоюродных братьев (с большинством из которых я был в разное время дружен) и шесть двоюродных сестер (в большинство из которых я был явно или тайно влюблен).
энциклопедия молчит, будто набрав крови в рот).
До этого оба моих водителя, и левый и правый, если и существовали в тумане моего младенчества, появлялись там лишь инкогнито, нежными анонимами;
В получившейся книге некоторые мелкие части механизма были сомнительной прочности, но мне казалось, что целое работает довольно исправно — покуда я не взялся за безумное дело перевода «Conclusive Evidence» на прежний, основной мой язык.
В зрелом же возрасте рядовой читатель так привыкает к непонятности ежедневной жизни, что относится с равнодушием к обеим черным пустотам,
не говорю я и о так называемых muscae volitantes[6] – тенях микроскопических пылинок в стеклянистой жидкости глаза, которые проплывают прозрачными узелками наискось по зрительному полю, и опять начинают с того же угла, если перемигнешь
Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь — только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, к которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час. Я знавал, впрочем, чувствительного юношу, страдавшего хронофобией и в отношении к безграничному прошлому. С томлением, прямо паническим, просматривая домашнего производства фильм, снятый за месяц до его рождения, он видел совершенно знакомый мир, ту же обстановку, тех же людей, но сознавал, что его-то в этом мире нет вовсе, что никто его отсутствия не замечает и п
она переходила на «вы», словно хрупкое «ты» не могло бы выдержать груз ее обожания
Сколько раз я чуть не вывихивал разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба предела жизни!
Видел и знакомую ужимку матери: у нее была привычка вдруг надуть губы, чтобы отлепилась слишком тесная вуалетка, и вот сейчас, написав это, нежное сетчатое ощущение ее холодной щеки под моими губами возвращается ко мне, летит, ликуя, стремглав из снежно-синего, сине-оконного (еще не спустили штор) прошлого.

Related booksAll

Отчаяние, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Отчаяние
Король, дама, валет, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Король, дама, валет
Пнин, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Пнин
Дар, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Дар
Защита Лужина, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Защита Лужина
Волшебник, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Волшебник
Подвиг, Владимир Набоков
Владимир Набоков
Подвиг
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)