ru
Free
Read

Былое и думы

Писатель, мыслитель, революционер, ученый, публицист, основатель русского бесцензурного книгопечатания, родоначальник политической эмиграции в России Александр Иванович Герцен (Искандер) почти шестнадцать лет работал над своим главным произведением — автобиографическим романом «Былое и думы». Сам автор называл эту книгу исповедью, «по поводу которой собрались… там-сям остановленные мысли из дум». Но в действительности, Герцен, проявив художественное дарование, глубину мысли, тонкий психологический анализ, создал настоящую энциклопедию, отражающую быт, нравы, общественную, литературную и политическую жизнь России середины ХIХ века.
Роман «Былое и думы» — зеркало жизни человека и общества, — признан шедевром мировой мемуарной литературы.
В книгу вошли избранные главы из романа.
more
Impression
Add to shelf
Already read
809 printed pages
Бесплатно

ImpressionsAll

👍
🔮Hidden Depths
🎯Worthwhile
🚀Unputdownable

Впервые об этой книге я услышала из скучнейшего, какой только можно придумать учебника истории. И врятли я бы обратила на нее внимание, если бы не мое личное увлечение историей. Мне действительно понравилась эта книга. Я зачитывалась ею и некоторые цитаты непроизвольно встают в моей памяти. В обществе не читавших её, почему-то создалось мнение, что вся книга - лишь сборник идей общинного социализма. Я, честно говоря, сама этого опасалась в начале, так как нагло пропагандистскую литературу читать противно и утомительно. Однако, к счастью, это не так. В "Былом и думах" Герцен очень хорошо и детально описывает проблемы той России, которые, как не прискорбно это звучит, почти не изменились с тех пор. Коррупция, воровство да и просто ужасное отношение к людям, а особенно к крепостным, как к половым тряпкам, которые можно пнуть и выкинуть в любой момент по собственному усмотрению. Однако, более отвратительно, на мой взгляд, представление помещиков о крестьянах как о личном имуществе, словно это не человек, а лестница или табуретка. Этому как раз и посвящено большая часть описания участи крестьян.
Но ничто, конечно, не может поразить больше, чем пугающее пренебрежение к человеческой жизни. Будто бы их в запасе еще десяток, и смерть человека сейчас не играет никакой роли.
Книга заставила меня искренне негодовать от несправедливости, сопереживать обделенным и обиженным, "униженным и оскорбленным".
Рекомендовала бы я читать эту книгу? Да. Надо учиться на собственных ошибках.

👍
💡Learnt A Lot
🎯Worthwhile

Книга достаточно объёмная, охватывает почти всю жизнь Герцена, причём некоторые главы писались с разрывом в несколько лет. 

Рассуждения о важнейших исторических событиях здесь соседствуют с личными переживаниями и вполне обыденными историями из жизни. Герцен рассказывает в первую очередь не об истории или политике, а о своей жизни. Впрочем, истории и политики в книге всё равно предостаточно. 

“Былое и думы” особенно интересны тем, как в них перемешиваются глобальные события с деталями русской жизни XIX века. Здесь можно узнать про работу политической полиции Николая I, условия содержания дворян в тюрьмах, государственную службу, жизнь дворянства в ссылке, образ жизни и работы чиновников. Само собой, про то, как пилили бюджет и брали взятки. С другой стороны, существенная часть книги посвящена идеологическим конфликтам, актуальным на тот момент. 

Читатель мемуаров погружается в мир философских дискуссий, в котором главными героями выступают Белинский, Чаадаев, Бакунин, Прудон и многие другие люди, повлиявшие на историю России и Европы. При этом они описываются не как носители идеологий, а как личности со своими странностями и эмоциями.

По ходу чтения можно увидеть общественные настроения того времени, конфликт русской интеллигенции и государственного аппарата. Исходя из этого становятся понятны предпосылки народничества, а в дальнейшем, и русских революций. 

Для меня после прочтения прояснились упомянутые выше предпосылки общественных потрясений, конфликт славянофилов и западников, состояние Московского Университета на тот временной промежуток. И университет тогда представлял из себя совершенно структуру, совершенно непохожую на сегодняшнюю.

🔮Hidden Depths
💡Learnt A Lot

Через эту книгу можно прочувствовать атмосферу того,Николаевского времени

Tayler Derden
Tayler Derdenshared an impressionlast year
👍
💡Learnt A Lot
🎯Worthwhile

QuotesAll

люди так поверхностны и невнимательны, что они больше смотрят на слова, чем на действия, и отдельным ошибкам дают больше веса, чем совокупности всего
с чувством глубокого сознания своих достоинств, но и с не меньше глубоким чувством скромности отвечал,
Обыкновенные хлопоты, неспаные ночи для бесполезных мнемонических пыток, поверхностное учение на скорую руку и мысль об экзамене, побеждающая научный интерес, все это – как всегда.
дружного труда, полного поднятого пульса, согласного строя и мужественной борьбы,
Случилось это так: переведенный из Вятки во Владимир – я ужасно скучал. Остановка перед Москвой дразнила меня, оскорбляла; я был в положении человека, сидящего на последней станции без лошадей!
В сущности, это был чуть ли не самый «чистый, самый серьезный период оканчивавшейся юности».
Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о Березине, о взятии Парижа были моею колыбельной песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей.
У нас правительство, презирая всякую грамотность, имеет большие притязания на литературу, и в то время как в Англии, например, совсем нет казенных журналов, у нас каждое министерство издает свой, академия и университеты – свои. У нас есть журналы горные и соляные, французские и немецкие, морские и сухопутные. Все это издается на казенный счет, подряды статей делаются в министерствах так, как подряды на дрова и свечи, только без переторжки; недостатка в общих отчетах, выдуманных цифрах и фантастических выводах не бывает. Взявши все монополии, правительство взяло и монополь болтовни, оно велело всем молчать и стало говорить без умолку.
Пока человек идет скорым шагом вперед, не останавливаясь, не задумываясь, пока не пришел к оврагу или не сломал себе шеи, он все полагает, что его жизнь впереди, свысока смотрит на прошедшее и не умеет ценить настоящего. Но когда опыт прибил весенние цветы и остудил летний румянец, когда он догадывается, что жизнь, собственно, прошла, а осталось ее продолжение, тогда он иначе возвращается к светлым, к теплым, к прекрасным воспоминаниям первой молодости.
я гораздо больше читаю, чем написано; сказанное будит во мне сны, служит иероглифом, к которому у меня есть ключ. Может, я один слышу, как под этими строками бьются духи… может
Ум сильный, подвижный, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь. Боец без устали и отдыха, он бил и колол, нападал и преследовал, осыпал остротами и цитатами, пугал и заводил в лес, откуда без молитвы выйти нельзя, – словом, кого за убеждение – убеждение прочь, кого за логику – логика прочь.
Хомяков был действительно опасный противник; закалившийся старый бретер диалектики, он пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой. Необыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией, он, как средневековые рыцари, караулившие богородицу, спал вооруженный. Во всякое время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для торжества своего славянского воззрения все на свете – от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста. Возражения его, часто мнимые, всегда ослепляли и сбивали с толку.
Хомяков знал очень хорошо свою силу и играл ею; забрасывал словами, запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над собственными верованиями и убеждениями, оставляя его в сомнении, есть ли у него у самого что-нибудь заветное. Он мастерски ловил и мучил на диалектической жаровне остановившихся на полдороге, пугал робких, приводил в отчаяние дилетантов и при всем этом смеялся, как казалось, от души. Я говорю, «как казалось», потому что в несколько восточных чертах его выражалось что-то затаенное и какое-то азиатское простодушное лукавство вместе с русским себе на уме. Он вообще больше сбивал, чем убеждал.
Философские споры его состояли в том, что он отвергал возможность разумом дойти до истины; он разуму давал одну формальную способность – способность развивать зародыши, или зерна, иначе получаемые, относительно готовые (то есть даваемые откровением, получаемые верой). Если же разум оставить на самого себя, то бродя в пустоте и строя категорию за категорией,
Это не отчаяние, не старчество, не холод и не равнодушие: это – седая юность, одна из форм выздоровления или, лучше, самый процесс его.
Когда мы в памяти своей Проходим прежнюю дорогу, В душе все чувства прежних дней Вновь оживают понемногу, И грусть и радость те же в ней, И знает ту ж она тревогу, И так же вновь теснится грудь, И так же хочется вздохнуть.
До 1848 года устройство наших университетов было чисто демократическое. Двери их были открыты всякому, кто мог выдержать экзамен и не был ни крепостным, ни крестьянином, ни уволенным своей общиной. Николай все это исказил; он ограничил прием студентов, увеличил плату своекоштных и дозволил избавлять от нее только бедных дворян. Все это принадлежит к ряду безумных мер, которые исчезнут с последним дыханием этого тормоза, попавшегося на русское колесо, – вместе с законом о пассах, о религиозной нетерпимости и проч.
природа так устроила немца, что если он не доходит до неряшества и sans-gene[42] филологией или теологией, то, какой бы он ни был статский, все-таки он военный
У нас нет молитвы: у нас есть труд. Труд – наша молитва
Господи, какая невыносимая тоска! Слабость ли это или мое законное право? Неужели мне считать жизнь оконченною, неужели всю готовность труда, всю необходимость обнаружения держать под спудом, пока потребности заглохнут, и тогда начать пустую жизнь? Можно было бы жить с единой целью внутреннего образования, но середь кабинетных занятий является та же ужасная тоска. Я должен обнаруживаться, – ну, пожалуй, по той же необходимости, по которой пищит сверчок… и еще годы надобно таскать эту тяжесть!»
Это было одно из тех оригинально-уродливых существ, которые только возможны в оригинально-уродливой русской жизни. Он был человек даровитый от природы и всю жизнь делал нелепости, доходившие часто до преступлений.
ое будит во мне сны, служит иероглифом, к которому у меня
он был налицо при всех огромных происшествиях последнего времени, но как-то странно, не так, как следует.
В своем «Письме» он половину бедствий России относит на счет греческой церкви, на счет ее отторжения от всеобъемлющего западного единства.

On the bookshelvesAll

Дистопия

Что читал Франц Кафка?

Llopukhova

Классика

Bookmate

Выбор Букмейта

Bookmate

9 класс

Related booksAll

Related booksAll

Александр Герцен

Кто виноват?

Александр Герцен

Скуки ради

Александр Герцен

Доктор Крупов

Александр Герцен

Сорока-воровка

Александр Герцен

Трагедия за стаканом грога

Александр Герцен, Владимир Путинцев

Былое и думы. Автобиографическое сочинение

Александр Герцен

Елена

On the bookshelvesAll

Что читал Франц Кафка?

Классика

Выбор Букмейта

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)