ru
Unavailable
this book isn’t available at the moment
Want to read

Сердца четырех

«…Добежав до конца, Ольга распахнула торцевую дверь и оказалась в большом зале для заседаний. Стекла в широких окнах были выбиты, сугробы покрывали ряды гнилых кресел. Увязая по колени в снегу, Ольга пробежала по проходу, вспрыгнула на подиум, перемахнула через провалившийся стол с клочьями истлевшего красного сукна и встала на массивный мраморный бюст Ленина. Скоба вбежал, дал очередь веером, Ольга дважды выстрелила из-за ленинского плеча: первая пуля срикошетила от пулемета Скобы, вторая попала ему в правое бедро. Он закричал, бросился в сугроб, привстал и открыл огонь. Мраморные осколки полетели от бюста, Ольга бросилась на пол, проползла до развалившегося рояля, стала целиться, но прямо перед ней из гнилых обломков вывалилась огромная, бугристая крыса с коротким, необыкновенно толстым хвостом, тяжело прыгнула с подиума и не торопясь побежала. Ольга вскочила и, визжа, стреляла в крысу до тех пор, пока пистолет не щелкнул, выбросив ствол…»
more
Impression
Add to shelf
Already read
155 printed pages
Современная проза

ImpressionsAll

Kirill Modylevskiy
Kirill Modylevskiyshared an impression10 days ago
👍
💀Spooky

Читаешь и чувствуешь, как автор оттачивает своё мастерство на тебе) Густо перемазанная калом и кровью история о человеках))

👎

Ничего более тошнотворного читать мне еще не доводилось. Искать смысл тут бесполезно, можно лишь созерцать, но созерцать что? Четверо людей разных возрастов одержимы каким-то ритуалом, смысл которого понятен только им, а читателю не раскрывается. Итог же последнего ритуала банален и ничего сакрального не несёт, от чего становится невероятно жаль потраченного времени на это дерьмо. Но, может, "Сердца четырёх" что-то вроде "Квадрата" Малевича в литературе?

olgaguryeva
olgaguryevashared an impressionlast year
🙈Lost On Me

QuotesAll

– Олег! Милый, послушай меня… я старый несчастный человек, инвалид войны и труда… милый… у меня радостей-то хлеб, да маргарин… Олег, миленький мой мальчик, прошу тебя, позволь мне пососать у тебя, милый, позволь, Христа ради!
Знаешь, Олег, больше всего на свете не терплю я, когда морали читают. Никогда этих людей не уважал.
Оль, а у Реброва большой хуй? – спросил Сережа.
– Обыкновенный.
– Меньше, чем у Фарида?
– Конечно. Смотри!
Белка прыгнула с сосны на ель. Куски снега полетели вниз.
– Олег! Милый, послушай меня… я старый несчастный человек, инвалид войны и труда… милый… у меня радостей-то хлеб да маргарин… Олег, миленький мой мальчик, прошу тебя, позволь мне пососать у тебя, милый, позволь, Христа ради!
Олег попятился к двери, но старик цепко держал его руки:
– Миленький, миленький, тебе так хорошо будет, так нежно… ты сразу поймешь… и научишься, и с девочками тогда сразу легче будет, позволь, милый, немного, я тебе сразу… и вот я тебе десятку дам, вот, десятку!
Мой отец покойный говорил: пляши на крыше, да знай край.
Я ненавижу это идиотское правило: доверяй, но проверяй. Его придумали сталинские аппаратчики, карьеристы, шагающие по головам. Им важно было разобщить народ, посеять в нем подозрительность, неуверенность в своей работе, в себе самом. А значит – лишить человека профессионализма, отделить его от любимого дела, втянуть в болото производственных дрязг, превратить его в пешку для своих, так сказать, партократических игр. А следовательно, уничтожить в нем личность. То есть, попросту, лишить человека звания Человек.
– Док, можно я по-белому сегодня? – спросил Коля. – Погоди, сейчас с бабой поможешь, – док убрал шприц и пузырек. – В столярке опять? – тоскливо спросил Коля. – Да, да, – док вышел в коридор. – Слушайте! Вы нам, наконец, уделите внимание? – двинулся за ним Ребров. – Да, да, пойдемте, сейчас… – док прошел по коридору, отпер ключом дверь столярной мастерской, вошел, включил свет. Ребров, Штаубе, Ольга и Сережа вошли за ним. Коля привел пошатывающуюся проводницу и стал быстро раздевать ее. – Сейчас, сейчас, – док успокаивающе кивнул Реброву, взял ремень и стянул голые локти девушки у нее за спиной. Девушка вскрикнула. – Не бойсь, больно не будет. – Коля расстегнул ее черную юбку. – Я беременна! – заплакала девушка. – То-то я смотрю, живот… – Коля дернул юбку. – У меня мать больная, ребята, отец инвалид! Вы меня отпустите? – Отпустим, – кивнул док, роясь в инструментах. – Ваш… этот сказал – поебем и отпустим, а ребенка не заденем… ребята, я денег пришлю! – зарыдала она. – Поебем и отпустим, это точно. Ребенка не заденем. Это я гарантирую. Давай, – док подошел к столярному станку. Коля подволок голую девушку, они быстро зажали ее голову в деревянные тиски. Она громко закричала. – Да не бойсь ты, не больно ведь, – Коля слегка ослабил зажим. Док приложил к затылку девушки электрорубанок, включил. Девушка завизжала. На пол посыпалась костная стружка. – Все, все, – он выключил рубанок, осмотрел отверстие в затылке и стал расстегивать брюки. Девушка визжала, кровь тонкой струйкой протекла по ее спине. Док приспустил брюки, стянул трусы и направил свой напрягшийся член в отверстие: – Милая… Член вошел в череп девушки, выдавив часть мозга. Девушка замычала, засучила голыми ногами. – Милая, милая, милая, – док задвигался, облокотившись на станок. Девушка мычала. Кровь и мозговое вещество стекали по спине. Ноги ее судорожно задергались, в промежности показалась кровь, она выпустила газы. – Милая, милая, ми-и-ила-а-ая, – застонал док, прижимаясь лицом к станку. – Мы ебем наверняка, – улыбнулся Коля, перебирая инструменты. Док громко застонал и замер. Девушка молча дергалась. Док приподнялся, член его с чмокающим звуком вышел из черепа. Он подошел к табуретке, на которой стояла кастрюля. Коля подал ему обмылок и скупо полил воды из бутылки. – Ой, ой… – вздохнул док, неторопливо обмывая член.
Там тоже застойные явления, как сказал бы Михаил Сергеич!
– Щас, вот «Гастроном», а следующий наш. Мой. Ага. Тогда мы здесь встанем.
– Сережа! – Ребров оттянул крайнюю плоть на члене, отстриг головку и быстро вложил в рот наклонившемуся Сереже. Сережа стал сосать головку, осторожно перекатывая ее во рту. Ольга вытерла ему губы платком.
Итак, Андрей Борисович, подведем итоги. Выводов за эти четыре дня вы не сделали, это – раз. Я переоценил ваше нравственное начало, это – два. Я недооценил ваш плебейский прагматизм. Три. Приговаривать вас к четвертой ампутации – банально и в данной ситуации лишено всякого смысла.
az1
az1has quoted6 years ago
Граненые стержни вошли в их головы, плечи, животы и ноги. Завращались резцы, опустились пневмобатареи, потек жидкий фреон, головки прессов накрыли станины. Через 28 минут спрессованные в кубики и замороженные сердца четырех провалились в роллер, где были маркированы по принципу игральных костей. Через 3 минуты роллер выбросил их на ледяное поле, залитое жидкой матерью. Сердца четырех остановились: 6, 2, 5, 5.

On the bookshelvesAll

Katya Akhtyamova

Русский Букер

Nadya Yurinova

Русское запредельное

Maxim Bindus

Владимир Сорокин

Alena Burney

Русский Букер

Related booksAll

Related booksAll

Владимир Сорокин

Роман

Владимир Сорокин

Лед

Владимир Сорокин

Путь Бро

Владимир Сорокин

Тридцатая любовь Марины

Владимир Сорокин

23000

Владимир Сорокин

Голубое Сало

Владимир Сорокин

Пир (сборник)

On the bookshelvesAll

Русский Букер

Русское запредельное

Владимир Сорокин

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)