Read

Санькя

Начало двухтысячных, молодые участники экстремистской организации «Союз созидающих» под предводительством «философа, умницы и оригинала» Костенко захватили здание администрации с целью переворота… Герой романа – Александр Тишин, или Санькя, как зовут его бабушка с дедом, – оказывается в самом центре омоновской мясорубки и жестоко бьется за свои мечту и правду…
Роман «Санькя» вошел в шорт-листы «Русского Букера» и «Национального бестселлера», удостоен премии «Ясная Поляна», выдержал десять изданий и остается бестселлером.
more
Impression
Add to shelf
Already read
320 printed pages
Современная проза

ImpressionsAll

👍
🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable

Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить -
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой
и солнца!

В. В. Маяковский

Anton Pl
Anton Plshared an impression2 months ago
👍
💀Spooky
🚀Unputdownable

ilialevkov
ilialevkovshared an impressionlast year
👍
🔮Hidden Depths
💡Learnt A Lot
🎯Worthwhile
🚀Unputdownable
😄LOLZ

Sergey Mazepa
Sergey Mazepashared an impressionlast year
👍
🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable

Решился прочитать книгу уже после того как посмотрел "Отморозков" на сцене.
Как и в 2006 все написанное остаётся актуальным в 2015. В России ничего, ровным счётом, не меняется, как в болоте, а наивным романтикам и идеалистам ничего, кроме участи изгоев не уготовлено.

QuotesAll

Человек – это огромная шумящая пустота, где сквозняки и безумные расстояния между каждым атомом. Это и есть космос. Если смотреть изнутри мягкого и теплого тела, скажем, Сашиного, и при этом быть в миллион раз меньше атома, так все и будет выглядеть – как шумящее и теплое небо у нас над головой.
И все, что происходит внутри нас, – любая боль, которую мы принимаем и которой наделяем кого-то, – имеет отношение к тому, что окружает нас. И каждый будет наказан, и каждый награжден, и ничего нельзя постичь, и все при этом просто и легко.
Город оказался слабым, игрушечным – и ломать его было так же бессмысленно, как ломать игрушку: внутри ничего – только пластмассовая пустота. Но оттого и возникало детское ощущение торжества, терпкое чувство преодоления, что всё оказалось гораздо проще, чем ожидалось…
Саша знал многих, почти всех видел раньше, и его тоже ничто давно не коробило: он быстро понял, что почти все «союзнички» – ребята славные.
Они такие же русские, как… как новые греки по сравнению с древними. Как воины-ассирийцы по отношению к айсорам – чистильщикам обуви.
– Потому что рожать надоело! – всплеснул руками Лева. – Сколько можно кормить эту ненасытную «русскую идею» своими детьми!
Под трибуной были развешены транспаранты с нелепыми надписями, которые никогда и никого не смогли бы побудить к поступку.
Мало того, ваше мужество – это мужество шута, который поначалу честно думает, что его не накажут, а потом удивляется, что наказали, и продолжает
Когда у каждого в сердце своя беда, касаться этим сердцам, может быть, и незачем. Разве надо идти за грань того, что и так едва выносимо.
– Санек, ты, что ли? – спросил он голосом, в котором слышались крепко замешанные и ненаигранные суровость и почти веселость. Но и за суровостью, и за веселостью едва различимой жесткой нитью чувствовалась смертная тоска. Нить была жестка и крепка настолько, что ей и удавить можно было и удавиться.
Саша смолчал. Уселся в кресло в углу комнаты, иногда исподлобья глядя на Яну, гоняющую телевизионные каналы, каждый из которых напоминал внезапно разорвавшийся целлофановый пакет с мусором – жжик, и посыпалось прямо на тебя что-то обильное, разноцветное и несвежее.
на автобусов были зашторены, иногда шторки подрагивали. В автобусах кто-то сидел. Ждал возможности выйти, выбежать, сжимая в жестком кулаке короткую резиновую палку, ища кого бы ударить зло, с оттягом и наповал.
— Видишь, да? — спросил Сашу Венька, непроспавшийся, похмельный, с глазами, оплывшими, словно переваренные пельмени.
Саша кивнул.
Надежда на то, что на митинг не прибудет спецназ, была невелика, и она не оправдалась.
Венька улыбался, словно из автобуса должны были в нужный момент вылететь не камуфляжные бесы в тяжелых шлемах, а клоуны с воздушными шарами.
Саша двинулся бесцельно в толпу, согнанную за ограждение.
«Как чумных собрали…»
Ограждение было составлено из двухметровых секций, вдоль которых с ровными промежутками стояли люди в форме.
Венька пошел следом за Сашей. Их колонна находилась в другой стороне площади, и уже был слышен чистый голос Яны, строящей пацанов и девчонок. Многие из тех, кого разглядывал и касался, двигаясь, Саша, выглядели дурно и бедно. Почти все они были глубоко и раздраженно немолоды.
В их поведении просматривалось нечто обреченное, словно они пришли сюда из последних сил и желают здесь умереть. Портреты, которые они носили на руках, прижимая к груди, изображали вождей, и вожди были явно моложе большинства собравшихся здесь. Мелькало мягко улыбающееся лицо Ленина, увеличенная картинка, знакомая Саше еще по букварю. Выплывало на подрагивающих старческих руках спокойное лицо преемника Ильича. Преемник был в фуражке и в погонах генералиссимуса.
Им предлагали напечатанные на серой бумаге тонкие газеты, Саша отказывался, Венька весело огрызался.
Про
пацанов из числа
Вы там в церкву, говорят, все ходите. Думаете, что, натоптав следов до храма, покроете пустоту в сердце. Люди надеются, что Бога приручили, свечек ему наставив. Думают, обманули его. Думают, подмяли его под себя заставили его оправдывать слабость свою. Мерзость свою и леность, которую то милосердьем теперь назовут, то добротой. Чуть что — и на Бога лживо кивают: «Бог так решил. Бог так сказал. Бог так задумал». И снова гребут под себя, у кого на сколь когтей хватает. А откуда им, глупым, знать, что Он задумал, что по Его воле, а что от попустительства Его?… И печаль не о том, что ничтожен человек, а то, что он зол в своем ничтожестве. Чем больше замечает, что другие его ничтожество видят,
Думают сейчас, что Русь непомерна во временах, вечно была и всегда будет. А Русь, если поделить всю ее на мной прожитый срок, – всего-то семнадцать сроков наберет. На семнадцать стариков вся Русь делится. Первый родился при хазарине еще. Умирая – порвал пуповину второму, что родился спустя семь десятилетий. Третий Святослава помнил… Пятый в усобицу попал, шестой – татарина застал… Двенадцатый в Смуту жил, тринадцатый – при Разине, четырнадцатый при Пугаче… Так до меня дошло быстро: семнадцать стариков – всего ничего. Нас всех можно в эту избу усадить – вот те и вся исторья… Мы-то в юность нашу думали, что дети у нас будут, как сказано было, – не познавшие наших грехов, а дети получились такие, что ни земли не знают, ни неба. Один голод у них. Только дурной это голод, от ума. Насытить его нельзя, потому что насытятся только алчущие правды… Вы там в церкву, говорят, все ходите. Думаете, что, натоптав следов до храма, покроете пустоту в сердце. Люди надеются, что Бога приручили, свечек ему наставив. Думают, обманули его. Думают, подмяли его под себя, заставили его оправдывать слабость свою. Мерзость свою и леность, которую то милосердьем теперь назовут, то добротой. Чуть что – и на Бога лживо кивают: «Бог так решил. Бог так сказал. Бог так задумал». И снова гребут под себя, у кого насколь когтей хватает. А откуда им, глупым, знать, что Он задумал, что по Его воле, а что от попустительства Его?..
Ой, Лев, ну давай не будем об этом… Русские вообще не знают, кто такие евреи и что они существуют в природе. Еще десять лет назад один из тысячи знал, что Марк Бернес это, оказывается, еврей. И уж тем более Утесов. Антисемиты в России во все времена были либо хохлы… с фамилией, скажем, Гоголь, или, например, Чехов, или Булгаков… либо
На семнадцать стариков вся Русь делится. Первый родился при хазарине еще. Умирая – порвал пуповину второму, что родился спустя семь десятилетий. Третий Святослава помнил… Пятый в усобицу попал, шестой – татарина застал… Двенадцатый в Смуту жил, тринадцатый – при Разине, четырнадцатый при Пугаче… Так до меня дошло быстро: семнадцать стариков – всего ничего. Нас всех можно в эту избу усад
Спецназовцам, конечно, хотелось большего. Они так красиво взяли убегавших – тяжелый азарт кипел в каждом из них, требуя немедленно порвать пойманных на части
Какое может быть одиночество, когда у человека есть память, — она всегда рядом, строга и спокойна.
Гадкое, нечестное и неумное государство, умерщвляющее слабых, давшее свободу подлым и пошлым

On the bookshelvesAll

Роман Сенчин

Новая русская проза

Bookriot

Лихие 90-е в русской прозе

Открытая библиотека

Открытая библиотека

Дмитрий Петропавлов

100 лучших романов XXI века

Related booksAll

Related booksAll

Захар Прилепин

Витёк

Захар Прилепин

Патологии

Захар Прилепин

Черная обезьяна

Захар Прилепин

«Грех» и другие рассказы

Захар Прилепин

Ботинки, полные горячей водки

Александр Яковлев

Осенняя женщина (Рассказы и повесть)

Леонид Бородин

Год чуда и печали

On the bookshelvesAll

Новая русская проза

Лихие 90-е в русской прозе

Открытая библиотека

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)