Read

Доктор Фаустус

«Доктор Фаустус» (1943 г.) – ключевое произведение Томаса Манна и одна из самых значительных книг ХХ века. Старая немецкая легенда о докторе Иоганне Фаустусе, продавшем душу дьяволу не за деньги или славу, а за абсолютное знание, под пером Томаса Манна обретает черты таинственного романа-притчи о молодом талантливом композиторе Леверкюне, который то ли наяву, то ли в воображении заключил сходную сделку с Тьмой: каждый, кого полюбит Леверкюн, погибнет, а гениальность его не принесет людям ничего, кроме несчастий.
more
Impression
Add to shelf
Already read
773 printed pages
Классика

ImpressionsAll

Кая Фэйт
Кая Фэйтshared an impressionlast month
👎
💩Utter Crap
💤Borrrriiinnng!

Каааак же долго я осиливала этот роман! Со скрипом, с огромными паузами в чтении, которые заполнялись другими книгами. Вторую половину уже не читала, а слушала, доверясь постороннему, но надо признать, неравнодушному чтецу. Не в моих правилах мучать себя книгами, чьё повествование меня не увлекает через 10 страниц, и Томас Манн - редкостный зануда, который вдаётся в такие подробности и отступления, что хочется пристукнуть его же книгой. И все же меня манила и держала на крючке главная интрига - сделка с дьяволом. Столько терпений и блужданий по тексту, и все ради того, чтобы узнать, что главный герой пометил свою душу силами зла, подцепив сифилис от заурядной шлюхи. Да уж, весомый повод для контракта с Сатаной. Но более всего меня занимал сам повествователь - Серенус Цейтблом, этот соглядатай и любитель подсматривать в замочную скважину. Крайне неприятный персонаж, не хотела бы я оказаться под таким колпаком чужого наблюдения. Отсюда и все эти многостраничные смакования каждого вздоха и слова Леверкюна, который, лично для меня, даже на гения не тянет.

Marik Holdobo
Marik Holdoboshared an impression3 months ago

Нудная зараза. Но много важных моментов для понимания немцев и их культуры, а также серьезная попытка разъяснить причины возникновения нацистской Германии

QuotesAll

Sasha
Sashahas quotedlast year
Одиночество Адриана я бы сравнил с пропастью, в которой беззвучно и бесследно гибли чувства, пробужденные им в людских сердцах.
И конечно, от признания возможности души видоизменять собственную, ей принадлежащую телесную материю оставался один, и притом неизбежный, шаг до убеждения, подкрепленного богатейшим опытом человечества, – что и чужая душа сознательно и целеустремленно, то есть путем колдовства, может изменять стороннюю субстанцию
Он познакомил нас с историей трубы: она прежде делалась из нескольких прямых металлических трубок, соединенных пустотелыми шариками, покуда мастера не достигли искусства гнуть медные трубы так, чтобы они не рвались, наполняя их сначала варом и канифолью, а потом свинцом, который затем снова выплавлялся в огне.
Леверкюн, окруженный упомянутыми выше женщинами, – мы с Еленой и Шильдкнап тоже подошли к нему, – сел за коричневый рояль и правой рукой расправил листы партитуры. Мы видели, как слезы покатились у него по щекам и упали на клавиши; ударив по мокрым клавишам, он извлек из них сильно диссонирующий аккорд. При этом он открыл рот, точно собираясь запеть, но только жалобный звук, навеки оставшийся у меня в ушах, слетел с его уст. Склоненный над инструментом, он распростер руки, казалось, желая обнять его, и внезапно как подкошенный упал на пол.
Клавиатурой он заинтересовался не для того, чтобы стать ее властелином, а из тайного любопытства – узнать, что есть музыка, и нет в нем
Могу сказать лишь одно: такой морок, безусловно, создается природой, и прежде всего природой, которую дерзко искушает человек. В благородном царстве гуманитарных наук мы не сталкиваемся с подобной чертовщиной.
Да, нелегко у меня на душе, ибо настойчивая тяга к сообщительности печальнейшим образом парализуется страхом сказать нечто нескромное, не подлежащее огласке.
Украшение и значение всегда шли бок о бок.
необходимость ради жалкого куска хлеба играть роль литератора-посредника вызывала у него отрицательно-критическое отношение к продукции других и служила темой его каждодневных жалоб. «Если бы у меня было время, – говаривал он, – и возможность работать, а не тянуть лямку!» Адриан склонен был ему верить, мне же, хотя я, может быть, судил слишком строго, его занятость всегда казалась желанной, по существу, отговоркой, которой он сам от себя скрывал отсутствие врожденного и неодолимого творческого импульса.
Впрочем, мода здесь тоже играла известную роль, я помню, как он, еще студентом, однажды сказал мне, что девятнадцатое столетие было, наверное, на редкость уютной эпохой, ибо человечество никогда с такой горечью не расставалось с воззрениями и привычками прошлого, как в наше время.
В благородном царстве гуманитарных наук мы не сталкиваемся с подобной чертовщиной
На свете есть, в сущности, только одна проблема, и ты определил ее верно. Как прорваться? Как выйти на волю? Как разорвать куколку и стать бабочкой? Надо всей ситуацией тяготеет этот вопрос. Здесь тоже, – сказал он, потрепав красную ленточку-закладку в лежавшем на столе томике Клейста, – говорится о прорыве, кстати, в прекрасной статье о марионетках, где он даже назван «последней главой мировой истории». При этом речь идет только об эстетике, об обаянии, о свободной грации, данной, собственно, лишь кукле да Богу, то есть либо бессознательности, либо бесконечному сознанию, ибо всякая рефлексия в пределах от нуля до бесконеч
Одиночество Адриана я бы сравнил с пропастью, в которой беззвучно и бесследно гибли чувства, пробужденные им в людских сердцах.
Юность – единственно правомерный мост между цивилизацией и природой, она, так сказать, предцивилизованное состояние, из которого берет свое начало вся буршикозно-студенческая романтика, – доподлинно романтический возраст.
я любил его – с ужасом и нежностью, с состраданием и беззаветным восторгом, при этом нимало не заботясь о том, отвечает ли он хоть сколько-нибудь на мою любовь.
истинная культура – это благочестивое, гармоничное, я бы даже сказал, примиряющее приобщение темных сил к культу богов-олимпийцев
я любил его – с ужасом и нежностью, с состраданием и беззаветным восторгом, при этом нимало не заботясь о том, отвечает ли он хоть сколько-нибудь на мою любовь.
Для ревнителей просвещения в самом слове «народ» всегда слышится что-то устрашающе архаическое. Мы знаем, что обращаться к массе как к «народу» часто значит толкать ее на дело отсталое и злое. Что только не совершалось на наших и не на наших глазах именем «народа»! Именем Бога, именем человечества или права такое бы не совершилось!
Здесь я позволю себе замечание, подсказанное опытом наших дней. Для ревнителей просвещения в самом слове «народ» всегда слышится что-то устрашающе архаическое. Мы знаем, что обращаться к массе как к «народу» часто значит толкать ее на дело отсталое и злое. Что только не совершалось на наших и не на наших глазах именем «народа»! Именем Бога, именем человечества или права такое бы не совершилось!
истинная культура – это благочестивое, гармоничное, я бы даже сказал, примиряющее приобщение темных сил к культу богов-

On the bookshelvesAll

Библиотека им.Ф.М.Достоевского

Мир по Набокову

Olga Ivanova

1001 Books You Must Read Before You Die

Радио Свобода

История чтения Бориса Парамонова

Bookriot

ЛикБез: Зарубежная классика

Related booksAll

Related booksAll

Томас Манн

Волшебная гора

Томас Манн

Смерть в Венеции

Томас Манн

Будденброки

Томас Манн

Избранник

Томас Манн
Хо­зяин и со­бака

Томас Манн

Хозяин и собака

Томас Манн

Обмененные головы

Томас Манн
Непо­ря­док и ран­нее горе

Томас Манн

Непорядок и раннее горе

On the bookshelvesAll

1001 Books You Must Read Before You Die

История чтения Бориса Парамонова

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)