Read

Крепость

Петр Алешковский – прозаик, историк. Закончив кафедру археологии МГУ, занимался реставрацией памятников Русского Севера. Главный герой его нового романа «Крепость» – археолог Иван Мальцов, фанат своего дела, честный и принципиальный. Он ведет раскопки в старинном русском городке, пишет книгу об истории Золотой Орды и бросается на спасение древней Крепости, которой грозит уничтожение от рук местных нуворишей и столичных чиновников.
more
Impression
Add to shelf
Already read
572 printed pages
Современная проза

ImpressionsAll

nsafonicheva
nsafonichevashared an impression8 months ago
👍
🔮Hidden Depths
💡Learnt A Lot
🚀Unputdownable

Дочитала. Она меня пробила насквозь. Читая эту книгу, я вдруг нашла определение самой важности чтения книг, которые сразу не раскрываются перед тобой: доверяй книге! Вот я доверилась , словно человеку, не пожалела. Все в ней, как я люблю, а потому она иногда заставляла зажмуриться от сопереживания, от осознания данности , реальной, живущей рядом. Близкие мотивы, сюжеты, истории судеб. Язык, сложносочинённые предложения-это отдельная радость. Богатое описание всего, емкие и хлесткие сравнения, даже запахов... Сразил конец. Читать стоит!

Alla Krayneva
Alla Kraynevashared an impression8 months ago
🚀Unputdownable

Очень понравилось, хороший язык, интересная тема, читалось легко. Очередная безысходность и горькая правда жизни, а так хотелось оптимистичного исхода.

Akimovww
Akimovwwshared an impressionlast month

Смешанные чувства от прочитанного. Персонаж инфантильный алкоголик. . . Россия пропащая. . . В студенческие годы, в далеких восьмидесятых, гуляла этакая разухабистая поговорка : "мир - бардак, все бабы - б...ди, а солнце гребанный фонарь ". По мне, так это эпиграф к этому творению. Скорее "чтиво ".

Tatiana Burykhina
Tatiana Burykhinashared an impression6 months ago
👎

Yulia Alexandrova
Yulia Alexandrovashared an impression8 days ago
👍
🔮Hidden Depths
💡Learnt A Lot
🎯Worthwhile

Книга хорошая.Понравилась? Впечатление немного двойственное. С одной стороны, написанная простым языком,без каких-то литературных изысков, она читается довольно легко и с интересом. Главный герой,живущий в своём правильном мире, в своей "крепости", построенной им самим для защиты от пошлого, алчного мира,неправильного мира вызывает симпатию. Но ,с другой стороны, понимаешь ,что он,всё же эгоистичен в своих претензиях к миру и окружающим. Концовка печальна и пессимистична. С другой стороны, это жизненная правда, понимаешь, что другой финал был бы неправдоподобен. Понравилось описание жизни в современной деревне. Девеевск очень напомнил Торжок. Не скажу,что книга произвела взрыв эмоций,но обязательно буду обсуждать её с друзьями и рекомендовать к прочтению.

Denis Abasov
Denis Abasovshared an impression6 months ago

Пётр Алешковский не принадлежит к числу повсеместно известных авторов. Его книги стоят, скорее, на пограничье с жанровой литературой, в том месте, где исторический роман переплетается с современной прозой. Автор - выпускник археологической кафедры МГУ, участник ряда реставрационных работ и достаточно активный литератор, печатающийся с 1988 года. Его последний роман "Крепость" вошёл в список финалистов премии "Большая книга" - 2016. Тип писателя - учёного постепенно начинает набирать популярность, однако является профессионально специфическим. И если с одной стороны нас подстерегают крайности научпопа, то с другой - безграничная описательность повествования. Ведь основная функция науки сводятся именно к описанию мира, в то время как искусство воздействует более тонко и созидательно.

Россия давно находится в поиске нового романа-эпопеи, который бы сменил программную статусность "Тихого Дона". Но, по всей видимости, тот мир, который тянулся от горькой сатиры "Мёртвых душ" через амбивалентность "Войны и мира" и шолоховский хаос войны окончательно умер в лагерях "Архипелага ГУЛАГ". А значит, нужно создавать новую реальность, что постепенно и происходит. Но прежде чем эта новая литература дорастёт до масштаба эпопеи, предстоит долгий путь становления. Так, тексты Прилепина и Пелевина, Сенчина и Быкова постепенно формируют социально-политическую повестку в литературе, стараясь наладить связь с предшествующим опытом. Алешковский продолжает эту линию с позиций академической истории. Нынешний круг беспорядков и неурядиц оказывается запараллелен с периодом ордынского владычества. От монгольского перебежчика и пошёл когда-то род главного героя книги, археолога Мальцова, пытающегося сохранить историческое наследие и научную честность в смуте нового века. Книга структурно поделена на три части: город, деревню и крепость. В городской главе мы наблюдаем за внутрицеховыми склоками археологов, семейной драмой главного героя и нравами местных олигархов и представителей власти. Соответственно, в деревенской главе показана безысходность жизни спивающегося населения. Вся эта социалка разбавлена красочными многословными описаниями чувств, настроений и природных красот. Отдельным блоком идут ордынские главы о судьбе монгольского предка Мальцова, которые читаются как историческая повесть и весьма условно завязаны с основным действием. В финальной главе даётся развязка обеих сюжетных линий, которые могут рассматриваться в качестве альтернативных концовок. Так, если монгол-перебежчик доживает до почтенной старости, хоть и увязая в прошлом всё больше и больше, то Мальцов остаётся верен принципам академической честности, без которой прошлое окончательно сгинет в шуме времени. В конечном счёте роман оказывается в большей степени о цене нравственного выбора, чем об обществе. Вопрос судьбы исторической крепости буквально превращается в вопрос жизни и смерти героя. Но во внутренней готовности стоять до конца и состоит второе значение слова "крепость".

Общее впечатление от книги у меня смешанное. Поэтические описания идут вперемежку с семейными и цеховыми дрязгами, заявленная событийная актуальность сильно разбавлена большими блоками "исторической повести", наконец, неплохо прорисованный характер главного героя не получает в дальнейшем почти никакого развития. Всё вышеперечисленное позволяет охарактеризовать текст как вполне добротный кирпичик в деле строящегося литературного процесса. А сопутствующие трудности призваны лишь усиливать его крепость.

🎯Worthwhile

Хороший, интересный роман. Но, ощущение рваности, разорванности повествования, а также его написанности достаточно сильно. Диалоги не кажутся естественными.

Vladimir Mitrofanov
Vladimir Mitrofanovshared an impression19 days ago
🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable

Завораживает и не отпускает до последней строчки.

💡Learnt A Lot

Советую, много полезного для формирования своей жизни.

federo77
federo77shared an impressionlast month

Замечательная книга!Большое спасибо автору!

👍

Сначала скучная, но потом сюжет хорошо разгоняется. Концовка вообще порадовала.

👍

Прекрасная история!

irenaperelygina
irenaperelyginashared an impression2 months ago
🔮Hidden Depths

🙈Lost On Me

💡Learnt A Lot

иногда бесит,но в целом интересно. Особенно часть о Деревне

👍
🔮Hidden Depths
💡Learnt A Lot
🎯Worthwhile
🚀Unputdownable

Супер!

Автор - наследственный интеллигент, историк и археолог. Любовь к искусству он впитал с молоком матери, а к древности со сказками дедушки и бабушки. Таких как Петр - очень немного в нашей стране. Книга "Крепость" является своего рода "криком души", человека, которому небезразличен культурный пласт нашей истории. А может быть книга - это история про себя или про то, кем хотел бы (мог бы) стать автор. Герой - человек принципов (как сам он себя называет), считает, что знает, как правильно, как хорошо; как честно, как нечестно; как надо, а как ни за что. Схватывая вначале, сюжет ведет нас по знакомым провинциальным улочкам, заброшенным домам, серым лицам и блестящим автомобилям. Периодически бросая почти на тысячу лет назад в бескрайние Монгольские степи, которые автор так живо описывает, что очень хочется верить в реальность описываемых событий. Вот только герой мне не показался симпатичным. Средним - да, представителем своей эпохи и нравов - да, но вот симпатичным... Окружение не очень далеко ушло от самого героя, автор, конечно, подчеркнуто рисует нам "бизнесмена-комбинатора", "жену-истеричку", "соседа-алкоголика". Но все персонажи - актеры одного театра, выбравшие роли "по себе" или "как получилось". Очень понравилась "Деревня", для городского жителя так точно деревенский дух мог передать только человек, который сам глубоко пережил и прочувствовал и грядки с капустой, и печной дым.
Жалею ли я, что прочитал? Нет. Стал бы перечитывать? Нет. Стал бы читать, если бы автор не выиграл премию "Русский Букер"? Тоже, скорее всего, нет. В конце осталось ощущение, что меня обманули. Обманул автор, обманул Иван Сергеевич Мальцов, который всю книгу хотел казаться честным. Что-то недоговорил, чем-то нечестен был с собой и с нами. Эпилог только добавил топлива в огонь. А ведь почти убедил...

Yulia Romanovskaya
Yulia Romanovskayashared an impression3 months ago
👍

👍
🚀Unputdownable

aeliabm
aeliabmshared an impression3 months ago
🐼Fluffy

1

QuotesAll

– Живой, блин. Тут подхарчится, вырастет, я отца видал, кобель в силах, что надо. Он из карельских собак, волка за версту чует, а глаз – чистое сверло, от нечистой силы помогает, от сглазу отводень, старые люди у нас только таких и держали.
В городе хватало ежедневных забот, он редко смотрел там на облака, всё больше под ноги. В деревне небо обнимало со всех сторон, стало ощутимой частью его жизненного пространства, и тут отсутствие солнца только усиливало тоску
На искренний вопрос школьника-пионера, почему он никак не может поверить во Христа, дед ласково щурил глаза и отвечал: «Искра должна проскочить, жди искру, иначе бессмысленно всё».
Если справедливость станет править Вселенной, нам всем хана
Русские вечно делили землю и власть, а потому были пока легко побеждаемы
– Храни вас Господь! – говорил он по-русски, закрывая глаза.
Разведчики вежливо отвечали на его пожелание:
– Аллах Акбар!
На что Николай неизменно добавлял:
– Воистину воскресе! – и тут же засыпал с детской улыбкой на устах.
общаться с Иркутском и Пномпенем, стремительно забывая искусство вдумчивого, неторопливого письма и навыки чтения ответных посланий.
«Если справедливость станет править Вселенной, нам всем хана»,
Над лугом гудели шмели, дружественная человеку стрекоза зависла над его головой, повисела какое-то время, села ему на плечо. Мальцов замер, скосил глаз, и они немного поизучали друг друга. Стрекоза вспорхнула и растаяла в теплом дрожащем воздухе.
белый донник – донной в Древней Руси называли подагру, настоями этих цветов ее и лечили; желто
Память – всё, что у нас остается. Память – это наша жизнь, больше ничего нет. Ничего.
На уроках истории власть стала гордиться ратными подвигами Александра Невского, забывая о его поклонных поездках в Каракорум и Орду на ежегодные ханские курултаи, начала курить фимиам одноглазому придворному шаркуну Кутузову
Немощность тела больше не страшила, она просто ничего не значила в сравнении с невероятной крепостью духа, принявшего самое важное решение в жизни.
сторожила его сон. Опять повторились все процедуры: бульон, свекольный сок, луковая кашица… Перед чаем она дала ему кусочек прополиса, и он жевал его, ощущая во рту несильное жжение, от которого слегка онемел кончик языка.
Температура держалась шесть дней, сухой кашель сменился влажным, с мокротой выходила болезнь, как пояснила Лена. Что уди
if justice rules the universe, we are all in trouble»
седьмое правило Тимура-завоевателя, что гласило: «Всегда давал лишь такие обещания, какие мог исполнить: я думал, что если точно выполнять обещания, то всегда будешь справедливым и никому не причинишь зла»
В детстве Мальцов любил наблюдать, как баба священнодействовала, засаливая огурцы. Начал с того, что выкопал корень хрена. Затем настриг ножницами его молодые листья, их вытянутые опахала держались на крепком стержне, который непросто сломать рукой. Цвета яркого кобальта, длинные и узкие листья были похожи на хвостовые перья сказочной птицы. Нащипал сливовых, черносмородиновых и дубовых листьев. Каждый потер большим пальцем, освобождая от налипшей паутины и прочей мелкой трухи, любуясь, как по-разному, но с любовью к строгой симметрии вырезал им края кремневым скальпелем создатель эдемского сада. Выбирал только здоровые и большие, дубильное вещество, содержащееся в листьях, делало огурцы крепкими и хрустящими. Начистил горку чеснока. Острое лезвие ножа едва поддевало нежную, не успевшую еще засохнуть перламутровую кожицу, она легко отделялась от зубка, оставляя на пальцах липкий, остро и вкусно пахнущий сок. Принес из огорода ветви укропа, ополоснул их в ведре с холодной водой, стряхнул на пол, словно освятил избу кропилом, – по ней тут же разлетелись волны бодрящего укропного запаха. Устелил дно банки листьями хрена, на них бросил половинку разрезанного по длине небольшого волосатого корня. Пока резал хрен, хватанул его едкие флюиды, радостно чихнул раз, другой, помотал головой, разгоняя ударившую в лицо кровь, вытер полотенцем навернувшиеся на глаза слезы. Потом достал сорванные утром огурцы, набравшие из воды в тазу ее свежести, аккуратно отделил горькие кончики. Экономя пространство, укладывал в банку огурец к огурцу, стараясь не сдавливать пупырчатую шкурку, покрывал каждый слой закладки чесночными зубками, укропом и листьями. Засыпал две столовые ложки крупной серой соли, залил всё студеной родниковой водой и долго всматривался в оттенки зеленого и белого, следил за мелкими, живыми пузырьками, спешившими со дна к узкой горловине банки, где они соединялись с естественной для них средой обитания, издавая на прощанье легкие хлопки
Инвесторов, типа нефтяного короля? Он же Райские Кущи угробит. Или всесильных братьев-дзюдоистов? Много они в классицизме смыслят.
Никого не щадили эти стены, впитавшие сизый ужас жизни: ни учителей физкультуры – ветеранов Великой войны, ни торгашей, вечно ждущих ревизии ОБХСС, ни директоров доржилкомхозов, ни жиревших на недоливе торговцев керосином, ни сухогрудой поэтессы в горжетке из драной лисы, пишущей в районную многотиражку стихи про весну и прилетевших в перелесок снегирей
25
Он очнулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.
– Так, ты чё, вставай! Водки море, маму надо помянуть!
Мальцов с трудом разлепил глаза: Сталёк нависал над ним небритый и пьяный.
– Господи, отвали. Зачем пришел, тебя разве звали? И без тебя голова болит.
– Меня всегда зовут, когда человеку плохо, я в скорой помощи работаю, не знал? – На небритой роже расплылась детская улыбка. – Гудишь? Дружок твой вчера сбежал, а ты всё спишь, два дня спишь, я уж думал, что и ты умер.
– Погоди! – Мальцов резко вскочил, поскользнулся на резиновой тапочке, чуть не угодил лицом в лежанку. Голова болела, изба плыла перед глазами, ноги плохо слушались, его мутило. Наконец кое-как сунул ноги в подвернувшиеся валенки, рванул в сортир.
Два дня, два дня, дружок сбежал – вертелось в голове. Холод пробрал до костей, отрезвил и вернул к действительности, в голове немного прояснилось.
Вернувшись в избу, первым делом оделся, потом затопил печь, умылся и долго и основательно чистил зубы. Сталёк никуда не ушел, сполз по печке на пол, сидел в ватнике и валенках, вытянув ноги по половицам, молча наблюдал за мальцовскими метаниями; рядом на полу стояла ополовиненная бутылка паленки, он уже успел приложиться, теперь закусывал «курятиной» – смолил едкую сигарету, не забывая стряхивать пепел в жестяной поддон у опечья.
– Иди сюда, рассказывай, – Мальцов позвал соседа на кухню. – Что стряслось? Откуда у тебя водка, ты же последние на похороны отдал?
– Тебе причитается, – растягивая гласные, с трудом проговорил Сталёк, – друг твой велел тебя похмелить.
– Что тут без меня случилось?
– Что случилось? Попик твой фотоаппарат азерам толкнул за пять тысяч, заплатил твой долг Валерику, накупил водки – вчера весь день бухали, а потом он на попутке в город рванул, сказал, что еще бухла привезет. Мне четыре бутылки выдал – нам с тобой на опохмел. Завещал, можно и так сказать! Не вернется он, чую, погулял и дал деру. – Сталёк опять улыбнулся, не выдержал, прыснул от смеху: – Нет, он заводной, твой Николай, всё анекдоты травил, мы все в укатайку! Хороший человек, хоть и божественный, простой!
– Погоди, давай по порядку. Чаю хочешь?
Мальцов уже вскипятил чайник, отрезал кусок хлеба, намазал маслом – за два дня отключки он оголодал.
– Знаешь же – когда пью, я не ем, – сказал Сталёк, глотнул из бутылки не поморщившись, затянулся, начал рассказывать. – Значит, так. К Валерику приехали азеры, завезли ему товар. А твой попик там сидел. Он им фотоаппарат продал за пять тысяч. Азеры купили. Разгрузились и уехали, и мы стали снова маму поминать. Ты что, забыл, как Таисию Геннадьевну хоронили? Ты не чай, водки выпей, подлечит, вы тут, смотрю, хорошо посидели.
– Не надо водки, скажи, какой фотоаппарат?
– Откуда я знаю, японский, кажется, «Никон», да, «Никон», Мамед так сказал. Я его и не видел, мне-то он ни к чему, елки фотографировать?
Мальцов вскочил из-за стола, рванулся в комнату: на столике у окна, где лежал его «Никон», фотоаппарата не было, зато лежал лист писчей бумаги, черным фломастером на нем было написано: «Прости, брат!», и внизу пририсованный смайлик.
– Ах ты! – Даже дыхание перехватило от гнева. Фотоаппарат подарила ему Нина на годовщину свадьбы, Мальцов снимал им раскопы и найденные вещи для отчета. – Спер, представляешь, фотоаппарат спер, гад! Говоришь, долг мой Валерику заплатил?
– Сполна, все пятьсот рублей, чин-чинарем, – подтвердил Сталёк, – к тебе претензий больше никаких. И это хорошо, Валерик бы подлянку придумал, так что, выходит, Николай тебя спас.
– Какой долг? – завопил Мальцов. – Какой нахрен долг? Не должен я ему ничего!
– Брось, – мягко посоветовал Сталёк, – Валерик сука та еще, не отстанет, с ним связываться опасно. Заплати долги и спи спокойно, – он хохотнул и как-то сразу помрачнел, опустил голову на грудь – видимо, готовился отключиться.
Этого уже Мальцов вынести не мог, растолкал соседа, поднял, вытолкал за порог.
– Бутылку-то возьми, твоя, – всё повторял Сталёк, протягивая ему ополовиненную поллитру.
– Иди, иди с богом, иди, – уговаривал его Мальцов, тесня в коридоре к крыльцу.
– Подумаешь, – фыркнул Сталёк на прощание, – была бы честь предложена. Сталёк – он честный, чужого нам не надо! – Он запихал бутылку в карман, побрел домой не оборачиваясь, бормоча под нос что-то нечленораздельное.
Фотоаппарат надо было выручать. Мальцов быстро позавтракал, запер избу и поспешил в Котово. Полчаса чапал по дороге через лес, по сторонам не глядел, в голове вертелись обрывки: Туган-Шона, битва при Кондурче, Николай, гогочущий, пьяненький, развалившийся на скамье за столом, записка с насмехающимся смайликом.
Валерика дома не оказалось, на двери висел большой замок.
– Он в город уехал, творог и сметану на базар возит, – сказала проходившая мимо баба, Мальцов видел ее на пожаре.
– Неужели тут не продать?
– Цену ломит городскую, свои не купят, а если и купят, то только если уж очень захочется, – сказала баба. – Творог у него – ни жиринки, нахрена такой сдался, – баба гневно сверкнула глазами и пошла дальше.
В Котове один Валерик и держал еще корову, но, похоже, местные его бойкотировали, а всего скорее, считали копейки, как и сам Валерик, вот и не задавалась местная торговля, только водка была нарасхват, потому что тут, понятно, никто не скупился.
Сторожить Валерика Мальцов не собирался. Вспомнил, что хотел навестить родных на погосте, пошел к церкви по длинной единственной улице, глядел по сторонам: каждый второй дом заколоченный или, хуже того, разоренный. С разбитыми стеклами, вытащенными половицами – ничейное умирало мгновенно: налетали, как воронье, выклевывали всё основательно, оставляя голый скелет-сруб, чтобы потом прокрасться и к нему, выпилить стены на дрова. Дальше такие инвалиды – косые, с провалившейся крышей – стояли сколько могли, их обходили стороной, зная, что ненароком может и придавить. Почему-то в детстве он не помнил таких руин, даже брошенные сараи в лесу стояли аккуратные, в пробой совали оструганную палку – входи любой, прячься от непогоды, только, уходя, не забудь опять закрыть двери. Дров в лесу было не больше и не меньше, чем теперь, но так вот от лени дома не опиливали, даже с краю деревни мертвые дома обрастали мхом и умирали медленно и достойно в своем сонном забытьи, тревожить которое почиталось за грех.
Посередине деревни на взгорке, на самом сухом и прогреваемом месте, стоял большой двухэтажный каменный дом, цоколь фундамента был сложен из гранитных блоков. Правая половина, заброшенная, прогнила: шиферная крыша кое-как еще держалась, но окна были выбиты и заколочены фанерой. В левой половине жила Наталья Федоровна – толстая, грузная пенсионерка, Лена дружила с ней с молодости. Федоровна ютилась на первом этаже, верхние комнаты принадлежали ее разъехавшимся детям. Дети наезжали по праздникам, жарили шашлыки, коптили рыбу, клялись, что займутся домом, пойдут куда следует, отпишут на себя вторую половину, покроют крышу заново и вставят новые рамы, но дальше клятв под стакан дело не продвигалось – дом умирал, как и его деревянные собратья. Ленивая и грузная хозяйка пекла пироги к приезду родни, остальное время сидела-лежала на диване, вперившись в телевизор. Лестница на второй этаж обвалилась, туалет переполнился, она не стала его чистить, ходила на двор – в большой скотный сарай, благо места там было много; летом по огороду растекалась крепкая вонь, но, похоже, ее это устраивало.
Дома, где селились божьи люди, державшиеся за нового священника, отличались от аборигенских: городские пенсионеры следили за огородом и садом, как за своей душой, участки были обкошены, прополоты, оградки покрашены, в окнах цвели герань и фиалки, а в межоконьях лежала свежая вата, украшенная веточками калины и вырезанными из фольги снежинками. «Понаехавшие» с местными разговаривали мало, лишь по необходимости: запертые на замок губы, длинные платья у женщин, косынки или теплые пуховые платки, старые «Жигули» у ворот, на которых ездили в город на базар по субботам-воскресеньям. Стоящая позади села пузатая церковь-ротонда – творение всё того же Барсова, – с низкими и толстыми колоннами у входа, с закопченными стенами, была основательна и аляповата, как современная якобы итальянская обувь от «Carlo Pazolini», изготовленная в Верее или Тамбове. Рядом прямо из земли выдвигалась в небо колокольня – эдакий трехчастный телескоп, увенчанный большим позолоченным крестом: Барсов после поездок по Италии обожал цилиндры и круги. Одинокая и чуждая в здешнем лесном краю красная труба с ужасом взирала на разоренное пространство, купаясь в галочьем грае, хлопая при сильном ветре по куполу оторвавшимися листами жести. Церковная ограда сохранилась, железные решетки красили раз в год зеленой масляной краской прямо поверх старой, а потому вскоре старая ржавчина начинала проступать, краска пучилась и облетала. Калитка на церковную территорию и на большой погост, начинавшийся прямо за апсидами, не закрывалась, зато около колокольни и около церковных дверей стояли большие собачьи будки, по натянутым проволочным жилам по двору бегали два здоровенных кавказца. Нечесаная, слежавшаяся шерсть придавала им свирепости, псов кормили раз в день, а кучи собачьего дерьма убирали только перед воскресеньями и праздниками, когда отпирали церковные двери для службы. Собак на это время уводили на двор поповской усадьбы, отгороженной глухим двухметровым забором. За забором стояли два больших рубленых дома, виднелись крыши баньки и гаража. Старый кирпичный дом причта использовали теперь для приготовления просфор. Невидимые в дни служб собаки гневно брехали из-за забора на прихожан сиплым басом, даже колокольный звон не мог заглушить до конца их злющий лай. Две натоптанные псами тропинки тянулись параллельно тропинкам, ведущим в храм и на колокольню, цепи были натянуты так, что собаки чуть-чуть не доставали идущего, бесновались у самых его ног. Собачьи будки, огромные псы, звенящие цепи, почти недоступные двери – всё должно было внушать страх потенциальным грабителям. Такой свирепый способ защиты от посторонних вызывал у Мальцова брезгливое отвращение.
Пройти на кладбище было можно только по длинной кривой, почти прижимаясь к забору усадьбы, что Мальцов и сделал: дед с бабкой, мать и отец лежали на почетном месте справа от апсид, в самом начале кладбища. Кавказцы, завидев его, зашлись в истерике, они рвались с цепей, проволока гудела и взвизгивала, цепи звенели, впечатление было такое, словно он вплотную подошел к государственной границе или к стене зоны, намереваясь перекинуть через нее посылку с чаем и сигаретами. В усадьбе приоткрылась калитка, девочка в кроличьей шубке выскочила на секунду и тут же занырнула назад, с грохотом закрыла железную дверь. Он поспешил завернуть за апсиды. Собаки полаяли еще для проформы и успокоились, загремели цепи, было слышно, как они забираются в свои будки.
– Аки львы во рву, – сказал он и усмехнулся.
Мальцов подошел к железной оградке, открутил проволоку, открыл дверцу и зашел внутрь. Снег лежал на серых бетонных плитах, как овчинная оторочка на дубленке, завалил цветники и засохший букет прошлогодних полевых цветов. Мальцов вытащил из-за дедова памятника веник, смел снег, стоял и смотрел на фотографии.
– Простите, вы тут по какой надобности? – раздалось из-за спины.
– А что, собственно, я нарушил? – ответил Мальцов не оборачиваясь.
– Тут лежат уважаемые люди, сюда чужим нельзя.
Тут уж он повернулся. Священник стоял в теплой длиннополой сатиновой шубе с меховым воротником, в меховой шапочке-пирожке, щеки его раскраснелись от морозца, аккуратно подстриженная борода и очки в черной оправе делали его похожим на дореволюционного профессора.
– Здравствуйте, отец Алексей. Пришел проведать своих. Тут дед мой, иерей, и бабка, отец и мать лежат. Не бойтесь, я не грабитель, да вы и постарались защититься, живете, как в крепости, со своими львами.
– Добрый вам день, не знаю вашего имени, простите. – Священник чуть склонил голову. – Времена сегодня такие, приходится остерегаться. Слыхали, в Прокшине священника живьем в доме сожгли?
– Как же, телевидение на всю страну раструбило, жуткий случай. Говорили, что он бандитам задолжал, это правда?
– Глупости, журналисты и не то придумают. Думаю, его сектанты-сатанисты сожгли, из мести: он их на каждой проповеди клеймил.
– Да-а-а, дела… Тут вот на днях Вовочка сгорел, менты сказали – восемнадцатое самосожжение по пьяни в районе за год. Меня зовут Иван Сергеевич Мальцов, давно хотел с вами познакомиться.
– Очень хорошо, дедушку вашего тут помнят, говорят, был очень добрый священник. Он ведь при Сталине пострадал, верно?
– Было такое, дед много не рассказывал. Просто я помню с детства: церковь всегда стояла открытая, когда он тут был или староста, то есть почти каждый день.
– Извините, Иван Сергеевич, времена изменились, воры кругом, видели, наверное, как деревню разбомбили. Приходится обороняться, у нас же иконы старинные, но если желаете свечку на канун поставить, я вам открою.
– Спасибо, не стоит беспокоиться, я просто зашел, постою и назад пойду. При деде иконы в церкви те же были, но тогда не воровали.
– Раньше проще жилось. На мне ведь большая ответственность, понимаете, люди вот потянулись, община растет потихоньку. Заглянете к нам в воскресенье? Приходите, рады будем. В такие времена лучше быть вместе.
– А какие теперь времена, батюшка, расскажите.
– Оскудение всеобщее, пакости, содомиты кругом… Смотрите, что по телевизору показывают, – срам, да и только.
– А вы пробовали телевизор отключить? Я вот не помню, когда его и смотрел, времени нет. И при чем тут содомиты, к вам-то, слава богу, никто не лезет, так?
– Упаси Господь, при чем здесь я – люди в смятении, надо о спасении думать, а они, эти, митингуют… – Тут батюшка осекся. – Вы ведь не в насмешку?
– Дед говорил, что всё держится на любви, а не на страхе, вы уж простите, если не так сказал. А что, батюшка, Николай, что у вас тут обретался, не появляется, сбежал?
– Знаете его? Отчего спросили?
– Разговорились. Он молитвы читал на кладбище. Оказалось, историк по образованию, как и я.
– Николай человек особенный, грешит-грешит, зато как кается! Беда с ним, он и в монастыре нас мучил, но человек не пропащий, большой души. Странник, одним словом, бредет по жизни, такого на привязи не удержишь.
– Юродивый, значит?
– Юродивыми по благословлению становятся, он пока не заслужил. Николай вас чем-то прогневал?
– Ага, спер дорогой фотоаппарат, накупил водки, напоил местных пьяниц и сбежал. Большой души человек, это правда.
Отец Алексей немного опешил, но нашелся, сложил руки на животе, посмотрел на него ангельским глазом:
– Не держите зла, я помолюсь за него, может, одумается, бесы его мучают. – Зрачки под толстыми стеклами очков расширились, он почти прошептал: – Отчитывали его не раз, помогает на какое-то время, а потом опять. Это не он – бесы, я знаю!
– Ну, бесы так бесы, а фотоаппарат жалко: жена на годовщину подарила.
– Простите, – отец Алексей заторопился, – мне надо идти, хозяйство большое. Заходите, будем вас ждать, может, и про дедушку людям расскажете, прихожанам интересно будет и поучительно.
– Спасибо, что просветили, я бесноватых раньше не встречал, теперь буду знать.
Мальцов с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться ему в лицо, но, когда священник отошел, смеяться почему-то расхотелось. Постоял еще минуту-другую и пошел назад. Собаки молчали, носа из будок не показывали – признали за своего?
Дом Валерика всё еще был под замком, он прошел его, свернул на василёвскую аллею. Через полчаса был уже дома. Растопил русскую печь, поставил в чугунке картошку. Сел к столу, подумал о фотоаппарате, понимая, что его уже не вернуть, незаметно переключился на Нину. Опять навалилась тоска.
– Почему меня люди мучают, ну что я им такого сделал? Мучили бы бесы, было бы понятно, – сказал, заглядывая в глаза ластящемуся Рею, погладил песика по голове, почесал за ушами. Навалил ему целую миску вареных макарон с куриными шейками. Смотрел, как щенок уписывает еду и счастливо урчит. Потянулся погладить еще, но Рей вдруг поднял сальную мордочку, обнажил мелкие зубы и зарычал.
Нине скоро предстояло рожать, но она была далеко, Нина, уже не его Нина.
– Черт с ним, с фотоаппаратом, – сказал в сердцах, – хотя бы Валерик теперь отстанет! Нет худа без добра.
Взял ухват, вытянул чугунок, принялся сливать картошку и ошпарил штаны, а через них и коленку. Заплясал, замахал руками.
– Твою ж мать! Вот непруха!
Долго не мог остановиться, махал руками, от гнева задохнулся, из глаз даже брызнули слезы. Но кое-как отдышался, сел к столу, принялся очищать картошку от липкой шкурки, перекидывал из руки в руку, чтоб не обжечься. Вспомнил, как учил есть картошку «по-военному» отец, когда они пекли картофелины в костре на лесных привалах. И захотелось есть, аж слюнки потекли от тех воспоминаний. Он постелил на стол газету, насыпал горкой крупную соль, откусил кусок от четвертушки луковицы. Едкий запах ударил в нос, основательно прочистил мозги. Он поскорей обмакнул сладкую картофелину в серые кристаллики соли, откусил и блаженно размял картошку во рту, выдохнул изо рта излишки жара, подул на пальцы и заел ломтем черного хлеба. Ел долго и сосредоточенно, теплая пища согрела и прогнала из живота поселившуюся там сосущую тревогу.
Съел полчугунка, пока не насытился окончательно, свернул газету с остывшей, склеившейся кожурой, бросил газетный ком в печку на тлеющие угли. Газета задымила, на ней заплясали синие огоньки, затем раздался едва слышный хлопок, самодельная скатерть занялась алым пламенем, и оно осветило закопченный свод печи. Умирающие угли тут же отозвались, запыхтели, отстрелив последние искры. Он придвинул лицо близко к устью, словно хотел искупать его в жарких волнах, идущих из таинственной глубины, в которую любил всматриваться с самого детства: умирающий огонь притягивал, как волшебный магнит. Дождался, пока газета не превратилась в белый прах. Затем поднял с пола жестяную заслонку, закрыл печное устье, подумав, что слово «устье» – производное от «уста». Поев сам, накормил и печку, теперь настал черед ей отдавать накопленное тепло. И чтобы не кормить ненасытный ночной ветер, взял тяжелый железный блин и запечатал им трубу, и конечно же измазал руку в жирной саже. Долго мылил руки, старательно отмывал их, потом почистил зубы и плеснул в лицо холодной водой – всё, как заставляла делать мать, следившая, чтобы он не рос чумазым голодранцем, – так она в сердцах называла его, прогоняя перед сном к рукомойнику.

On the bookshelvesAll

Большая книга

«Большая книга»: короткий список премии 2016

Александр Гермаков

Бесплатно

Редакция Елены Шубиной

«Редакция Елены Шубиной»: русская проза

Афиша Daily

Толстые романы, которые вы постоянно откладывали

Related booksAll

Related booksAll

Мария Галина

Автохтоны

Саша Филипенко

Травля

Владимир Динец

Песни драконов. Любовь и приключения в мире крокодилов и прочих динозавровых родственников

Александр Иличевский

Справа налево

Евгений Водолазкин

Авиатор

Анна Матвеева

Завидное чувство Веры Стениной

Сергей Солоух

Рассказы о животных

On the bookshelvesAll

«Большая книга»: короткий список премии 2016

Бесплатно

«Редакция Елены Шубиной»: русская проза

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)