Read

Записки блокадного человека

Лидия Гинзбург в истории отечественной культуры занимает особое место. Блестящий литературовед, критик, публицист, ученица Тынянова и Эйхенбаума, она представляет собой человека-эпоху, чье научное и писательское слово звучало свежо и новаторски и долгие годы определяло состояние умов в обществе. Областью ее интересов была русская литература XIX — начала XX веков, ее книги «О психологической прозе», «О лирике», «О старом и новом», «Литература в поисках реальности» получили широчайшую известность. Среди самых интересных открытий Л.Гинзбург и теория промежуточных жанров, которой исследовательница отдала дань как ученый и как автор. В это издание вошли ее воспоминания, рисующие уникальную картину времени и рассказывающие о литературной жизни 1920–1980-х годов, о знакомстве с Ахматовой, Маяковским, Мандельштамом, Олейниковым, Багрицким, Шкловским и другими писателями и поэтами, а также «Записки блокадного человека» — бесценное свидетельство очевидца, свой тяжелейший опыт претворившего в глубокую и мудрую прозу.
more
Impression
Add to shelf
Already read
80 printed pages

ImpressionsAll

👎
💀Spooky
💤Borrrriiinnng!

Очень слабо

Marik Holdobo
Marik Holdoboshared an impression5 months ago

Очень важная книга для тех, кто хочет понять, что такое блокада. Не в цифрах или страшных фактах, а по сути: ментально, психологически, культурно. Блокаду Ленинграда нельзя до конца изжить. Она навсегда осталась с этим городом. Ведь, чтобы понять, что же такое репрессии, ссылки, аресты, тоталитарный строй - нужно читать "Колымские рассказы", чтобы понять, что такое блокада - "Записки блокадного человека".

💡Learnt A Lot

Немного запутанным и сложным для восприятия языком описаны чувства и мысли, которые наполняли будни людей, живших в блокаду. Ожидала немного другого от книги.

Maria Adno
Maria Adnoshared an impression9 months ago
💀Spooky
🚀Unputdownable
💧Soppy

👍

Одним глазом, из-за ширмы увидела блокадный Петербург. Особо проняли описания очередей (немногое изменилось в них в послевоенном Союзе) и философии еды

👍
💀Spooky
🔮Hidden Depths
🎯Worthwhile
🚀Unputdownable

Очень-очень-очень сильно.

QuotesAll

Толстой понимал обратимость пограничных ситуаций. Он знал, что небо Аустерлица распахивается только на мгновенье; что Пьер в промежутке между дулом французского ружья и царским казематом будет опять либеральным барином.
Это человек суммарный и условный (поэтому он именуется Эн), интеллигент в особых обстоятельствах.
Праздность, если она не осмыслена отдыхом, развлечением, — страдание, кара (тюрьма, очередь, ожидание приема).
Выветрилось это сочетание крайне личного (каждому репродуктор вещает судьбу) с исторически событийным и эпохальным.
В период наибольшего истощения все стало ясно: сознание
Оказалось, например, что телу вовсе не свойственно вертикальное положение; сознательная воля должна была держать тело в руках, иначе оно, выскальзывая, срывалось, как с обрыва. Воля должна была поднимать его и усаживать или вести от предмета к предмету. В самые худшие дни трудно было уже не только подниматься по лестнице, очень трудно было ходить по ровному. И воля вмешивалась теперь в такие дела, к которым она отродясь не имела отношения. «Вот я хожу, — говорила она, — то есть это, собственно, ходит мое тело, и надо за ним хорошенько следить. Скажем, я выдвигаю вперед правую ногу, левая отходит назад, упирается на носок и сгибается в колене (как она плохо сгибается в колене!), потом она отрывается от земли, по воздуху движется вперед, опускается, а правая в это время уже успела отойти назад. Черт ее знает! — надо проследить, как она там уходит назад, не то еще можно упасть». Это был преотвратительный урок танцев.
годы войны люди жадно читали «Войну и мир», — чтобы проверить себя (не Толстого, в чьей адекватности жизни никто не сомневался). И читающий говорил себе: так, значит, это я чувствую правильно. Значит, оно так и есть. Кто был в силах читать, жадно читал «Войну и мир» в блокадном Ленинграде.
Чувство конца прежней жизни было сперва столь нестерпимо сильным, что сознание, минуя все промежуточное, полностью сосредоточилось на развязке.
День ленинградской весны 1942-го. Впрочем, слово «весна» звучало странно. Хлебный паек повысили, по размороженным улицам нерешительно ходили трамваи. Немцы перестали бомбить, но каждый день, несколько раз в день обстреливали город. Самые сильные и жизнеспособные уже умерли или выжили.
Теперь жизнь расчистило от всяческой болтовни, от разных заменителей и мистификаций, от любовных неувязок или требований вторых и третьих профессий, от томящего тщеславия, которое гнало людей туда, где им быть вовсе не следовало, но где преуспевали их сверстники и друзья, что, естественно, не давало покоя. Мы, потерявшие столько времени, — вдруг получили время, пустое, но не свободное.
Скажут: связи любви и крови облегчают жертву. Нет, это гораздо сложнее. Так болезненны, так страшны были прикосновения людей друг к другу, что в близости, в тесноте уже трудно было отличить любовь от ненависти — к тем, от кого нельзя уйти. Уйти нельзя было — обидеть, ущемить можно. А связь все не распадалась.
Потом еще нужно принести воду из замерзшего подвала. Ледяной настил покрыл ступеньки домовой прачечной, и по этому скату люди спускались, приседая на корточки. И поднимались обратно, обеими руками переставляя перед собой полное ведро, отыскивая для ведра выбоины. Своего рода высокогорное восхождение.
В своем диалоге с ближним человек утверждает себя прямо и косвенно, лобовыми и обходными путями — от прямолинейного хвастовства и наивного разговора о себе и своих делах до тайного любования своими суждениями о науке, искусстве, политике, своим остроумием и красноречием, своей властью над вниманием слушателя. Самоутверждение скрылось в объективно интересном, ушло в информацию или в эстетически значимое. Иногда информация — только предлог, иногда самоутверждение лишь сопровождает информацию. Так или иначе, самоутверждение — нетленная психея разговора.
Есть ситуации — экзистенциалисты называют их пограничными, — когда, казалось бы, все должно измениться. На самом деле вечные двигатели продолжают свою великую работу (это открыл Толстой). Только скрытое становится явным, приблизительное — буквальным, все становится сгущенным, проявленным. Таким стал разговор блокадного человека — в очередях, в бомбоубежищах, в столовых, в редакциях.
«Идемте чай пить. Они сейчас кончат» (они — это немцы). Он отвечал ей: «У тебя нет фантазии, поэтому ты не боишься. Понимаешь, надо быть очень умным, чтобы как следует испугаться».
Каждый, кто его прожил, помнит свой первый день войны. Воскресенье. Небольшая очередь у пригородной кассы. Рука берет сдачу и картонный прямоугольник билета. И в самый этот миг голос, как будто удивленный (или это не удивление?):
— Там Молотов говорит... Он что-то такое говорит...
Люди уже столпились на подъезде вокзала. Выходили из репродуктора слова, и каждое, независимо от своего смысла, было контейнером предлежащей муки, огромной, всенародной муки. Кончилась речь. Возвращаюсь домой, до боли прижимаю к ладони билет, купленный в пригородной кассе. Там сегодня меня долго ждут на перроне и не дождутся. Не прошло и получаса, а нас уже неудержимо относит от довоенного строя чувств.
Возвращаюсь домой по улицам, будто еще довоенным, среди предметов еще довоенных, но уже изменивших свое значение. Еще нет ни страдания, ни смертной тоски, ни страха; напротив того, — возбуждение и граничащее с легкостью чувство конца этой жизни.
В первый миг совершающегося события показалось, что нужно куда-то ужасно спешить и что ничто уже не может быть по-прежнему. Потом оказалось, что многое пока по-прежнему. Еще ходят трамваи, выплачивают гонорары, в магазинах торгуют обыкновенными вещами. Это удивляло. Чувство конца прежней жизни было сперва столь нестерпимо сильным, что сознание, минуя все промежуточное, полностью сосредоточилось на развязке. В неслыханных обстоятельствах оно не хотело метаться; ему хотелось быть суровым и стойким. Самые неподготовленные не нашли для этого других средств, как сразу начать с конца и
Люди уже столпились на подъезде вокзала. Выходили из репродуктора слова, и каждое, независимо от своего смысла, было контейнером предлежащей муки, огромной, всенародной муки. Кончилась речь. Возвращаюсь домой, до боли прижимаю к ладони билет, купленный в пригородной кассе. Там сегодня меня долго ждут на перроне и не дождутся. Не прошло и получаса, а нас уже неудержимо относит от довоенного строя чувств.
Возвращаюсь домой по улицам, будто еще довоенным, среди предметов еще довоенных, но уже изменивших свое значение.
ыжил — значит, жертвовал собой недостаточно
Потом репродуктор стали слушать иначе. Обыденнее. Выветрилось это сочетание крайне личного (каждому репродуктор вещает судьбу) с исторически событийным и эпохальным.
dasu
dasuhas quoted5 years ago
В годы войны люди жадно читали «Войну и мир», — чтобы проверить себя (не Толстого, в чьей адекватности жизни никто не сомневался). И читающий говорил себе: так, значит, это я чувствую правильно. Значит, оно так и есть. Кто был в силах читать, жадно читал «Войну и мир» в блокадном Ленинграде.

On the bookshelvesAll

Надя

Школа злословия

Алексей Мишин

История России, история государства

Марина Богданова

Российское современное

shirnear

Почитать на даче

Related booksAll

Related booksAll

Лидия Гинзбург

Записные книжки. Воспоминания. Эссе

Сергей Яров

Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде в 1941–1942 гг

Лидия Гинзбург
О пси­хо­ло­ги­че­ской прозе

Лидия Гинзбург

О психологической прозе

Виктория Календарова, Влада Баранова, Елена Кэмпбелл, Илья Утехин, Марина Лоскутова, Николай Ломагин, Ольга Русинова, Татьяна Воронина

Память о блокаде. Свидетельства очевидцев и историческое сознание общества: Материалы и исследования

Карина Добротворская

Блокадные девочки

Лена Мухина

Блокадный дневник Лены Мухиной

Никита Ломагин

Неизвестная блокада

On the bookshelvesAll

Школа злословия

История России, история государства

Российское современное

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)