Read

Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм

«Рождение трагедии из духа музыки» (1872) — главная работа раннего, романтического периода творчества Ницше, когда философ находился под влиянием идей Шопенгауэра и Вагнера, Основу ее составили два доклада, прочитанные Ницше в Базельском музеуме зимой 1870 г., — «Греческая музыкальная драма» и «Сократ и трагедия», а также статья «Дионисическое мировоззрение», написанная полгода спустя. В апреле 1871 г. он решил дополнить книгу разделами, в которых прослеживается связь греческой трагедии с музыкальной драмой Вагнера. На материалах этих произведений Ницше решает противоречие аполлонического (созерцательного, рационального, односторонне-интеллектуального) и дионисического («жизненного», иррационального, экстатически-страстного) — двух противоположных, но неразрывно связанных друг с другом начал культуры и бытия. Усматривая культурный идеал в достижении равновесия между ними, Ницше тем не менее отдает предпочтение второму. Дионисический принцип искусства — это не созидание новых иллюзий, а торжество стихии, избыточности, спонтанной радости. Дионисический экстаз в интерпретации Ницше оказывается путем к преодолению отчуждения человека в мире. Наиболее истинными формами искусства признаются не те, что создают иллюзии, а те, что позволяют заглянуть в бездны мироздания.
more
Impression
Add to shelf
Already read
174 printed pages

QuotesAll

Наука, искусство и философия, писал Ницше в январе 1870 г. Э. Роде, столь тесно переплелись во мне, что мне в любом случае придётся однажды родить кентавра.
Ей бы следовало петь, этой новой душе, а не говорить!
существование мира может быть оправдано лишь как эстетический феномен.
этого последнего мы должны себе представить примерно так: в дионисическом опьянении и мистическом самоотчуждении, одинокий, где-нибудь в стороне от безумствующих и носящихся хоров, падает он, и вот аполлоническим воздействием сна ему открывается его собственное состояние, т. е. его единство с внутренней первоосновой мира в символическом подобии сновидения.
Что бы ни лежало в основании этой сомнительной книги, это должен был быть вопрос первого ранга и интереса, да ещё и глубоко личный вопрос; ручательством тому время, когда она возникла, вопреки которому она возникла, тревожное время немецко-французской войны 1870–1871 годов.
В сущности, эстетический феномен прост; надо только иметь способность постоянно видеть перед собой живую игру и жить непрестанно окружённым толпою духов при этом условии будешь поэтом; стоит только почувствовать стремление превращаться в различные образы и говорить из других душ и тел и будешь драматургом
трагический миф? И чудовищный феномен дионисического начала? И то, что из него родилось, трагедия? А затем: то, что убило трагедию, сократизм морали, диалектика, довольство и радостность теоретического человека как? не мог ли быть именно этот сократизм знаком падения, усталости, заболевания, анархически распадающихся инстинктов? И греческая весёлость позднейшего эллинизма лишь вечерней зарёю? Эпикурова воля, направленная против пессимизма, лишь предосторожностью страдающего? А сама наука, наша наука, что означает вообще всякая наука, рассматриваемая как симптом жизни? К чему, хуже того, откуда всякая наука? Не есть ли научность только страх и увёртка от пессимизма? Тонкая самооборона против истины? И, говоря морально, нечто вроде трусости и лживости? Говоря неморально, хитрость? О Сократ, Сократ, не в этом ли, пожалуй, и была твоя тайна? О таинственный ироник, может быть, в этом и была твоя ирония? 2
Здесь во всяком случае говорил это признавали и с любопытством, и с некоторым нерасположением чуждый голос, ученик ещё неведомого бога, который пока что прятался под капюшоном учёного, под тяжеловесностью и диалектической неохотливостью немца и даже под дурными манерами вагнерианца; тут был налицо дух с чуждыми, ещё не получившими имени потребностями, память, битком набитая вопросами, опытами, скрытностями, к которым приписано было имя Диониса, как лишний вопросительный знак; здесь вела речь так с подозрительностью говорили себе какая-то мистическая и чуть ли не менадическая душа, которая с напряжением и произвольно, как бы в нерешимости открыться ли ей или скрыть себя, лепетала на чужом языке. Ей бы следовало петь, этой новой душе, а не говорить! Как жаль, что то, что я имел тогда сказать, я не решился сказать как поэт: я бы, пожалуй, это смог!

On the bookshelvesAll

Margarita Kapeleva

Философия

Alexandra

Лена

Alexandra Lavrova

Must-read по философии

Elena Sycheva

Философия как ее есть

Related booksAll

Related booksAll

Фридрих Ницше

Странник и его тень

Фридрих Ницше
Ве­се­лая на­ука (La Gaya Scienza)

Фридрих Ницше

Веселая наука (La Gaya Scienza)

Фридрих Ницше
Несвое­вре­мен­ные раз­мыш­ле­ния - Шо­пен­гауэр как вос­пи­та­тель

Фридрих Ницше

Несвоевременные размышления - Шопенгауэр как воспитатель

Фридрих Ницше
Ка­зус Ва­г­нер

Фридрих Ницше

Казус Вагнер

Фридрих Ницше
Утрен­няя заря, или мысль о мо­раль­ных пред­рас­суд­ках

Фридрих Ницше

Утренняя заря, или мысль о моральных предрассудках

Фридрих Ницше
О бу­дущ­но­сти на­ших об­ра­зо­ва­тель­ных учре­жде­ний

Фридрих Ницше

О будущности наших образовательных учреждений

Фридрих Ницше
К ге­не­а­ло­гии мо­рали

Фридрих Ницше

К генеалогии морали

On the bookshelvesAll

Философия

Лена

Must-read по философии

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)