Read

Дар

«Дар» (1938) — последний русский роман Владимира Набокова, который может быть по праву назван вершиной русскоязычного периода его творчества и одним из шедевров русской литературы ХХ века. Повествуя о творческом становлении молодого писателяэмигранта Федора Годунова-Чердынцева, эта глубоко автобиографичная книга касается важнейших набоковских тем: судеб русской словесности, загадки истинного дара, идеи личного бессмертия, достижимого посредством воспоминаний, любви и искусства. В настоящем издании текст романа публикуется вместе с авторским предисловием к его позднейшему английскому переводу.
more
Impression
Add to shelf
Already read
455 printed pages
Современная проза

ImpressionsAll

Rust
Rustshared an impression2 years ago

Великая

Несмотря на то, что сквозь эту книгу я продиралась как сквозь тёмный лес (одни только описания из жизни бабочек и шахматные партии чего стоят!), всё равно это одно из лучших произведений о внутреннем мире писателя, которые я читала.

fridainglasses
fridainglassesshared an impression3 months ago
💞Loved Up

Fatima Baste
Fatima Basteshared an impression9 months ago
👍

QuotesAll

Как иные говорят с южным или московским акцентом, так мать и дочь неизменно говорили между собой с произношением ссоры.
она шла с едва заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный роман
Puny
Punyhas quotedlast year
Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.
П. Смирновский.Учебник русской грамматики
Улицу он знал, как знал весь округ: пансион, откуда он съехал, находился невдалеке; но до сих пор эта улица вращалась и скользила, ничем с ним не связанная, а сегодня остановилась вдруг, уже застывая в виде проекции его нового жилища.
Обсаженная среднего роста липами с каплями дождя, расположенными на их частых черных сучках по схеме будущих листьев (завтра в каждой капле будет по зеленому зрачку), снабженная смоляной гладью саженей в пять шириной и пестроватыми, ручной работы (лестной для ног) тротуарами, она шла с едва заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный роман.
«Дайте мне, пожалуйста, миндального мыла», — сказал он с достоинством.
Но без шуток: было очень красиво, очень тихо. Деревья в саду изображали собственные призраки, и получалось это бесконечно талантливо.
Тех русского окончания папирос, которые он предпочтительно курил, тут не держали, и он бы ушел без всего, не окажись у табачника крапчатого жилета с перламутровыми пуговицами и лысины тыквенного оттенка. Да, всю жизнь я буду кое-что добирать натурой в тайное возмещение постоянных переплат за товар, навязываемый мне.
А эти опущенные ресницы скромной цены... благородство уступки... человеколюбие торговой рекламы... все это скверное подражание добру, — странно засасывающее добрых: так, Александра Яковлевна признавалась мне, что когда идет за покупками в знакомые лавки, то нравственно переносится в особый мир, где хмелеет от вина честности, от сладости взаимных услуг, и отвечает на суриковую улыбку продавца улыбкой лучистого восторга.
Дуб — дерево. Роза — цветок.
Олень — животное. Воробей — птица.
Россия — наше отечество. Смерть неизбежна.
В этом есть метафизическая негалантность, но смерть большего не стоит. Боязнь рождает благоговение, благоговение ставит жертвенник, его дым восходит к небу, там принимает образ крыл, и склоненная боязнь к нему обращает молитву. Религия имеет такое же отношение к загробному состоянию человека, какое имеет математика к его состоянию земному: то и другое только условия игры. Вера в Бога и вера в цифру: местная истина, истина места. Я знаю, что смерть сама по себе никак не связана с внежизненной областью, ибо дверь есть лишь выход из дома, а не часть его окрестности, какой является дерево или холм. Выйти как-нибудь нужно, «но я отказываюсь видеть в двери больше, чем дыру да то, что сделали столяр и плотник» (Delalande, Discours sur les ombres p. 45 et ante). Опять же: несчастная маршрутная мысль, с которой давно свыкся человеческий разум (жизнь в виде некоего пути), есть глупая иллюзия: мы никуда не идем, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме вместо окна — зеркало; дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели. «Наиболее доступный для наших домоседных чувств образ будущего постижения окрестности, долженствующей раскрыться нам по распаде тела, это — освобождение духа из глазниц плоти и превращение наше в одно свободное сплошное око, зараз видящее все стороны света, или, иначе говоря: сверхчувственное прозрение мира при нашем внутреннем участии» (там же, стр. 64). Но все это только символы, символы, которые становятся обузой для мысли в то мгновение, как она приглядится к ним...
так что, взглянув пристально на сидящего, читая его черты, он мгновенно сосредоточил на нем всю свою грешную ненависть (к жалкой, бедной, вымирающей нации) и отчетливо знал, за что ненавидит его: за этот низкий лоб, за эти бледные глаза; за фольмильх и экстраштарк — подразумевающие законное существование разбавленного и поддельного; за полишинелевый строй движений, — угрозу пальцем детям — не как у нас стойком стоящее напоминание о небесном Суде, а символ колеблющейся палки, — палец, а не перст
Но правда сопоставлений и выводов иногда сохраняется лучше по сю сторону слов.
Тяжелый облачный вечер, один из тех, которые так к лицу нашим северным елям, сгустился вокруг дома
Федор Константинович сел между Шахматовым и Владимировым, около широкого окна, за которым мокро чернела блестящая ночь, со световыми рекламами двух оттенков (на большее число не хватило берлинского воображения), озонно-лазурного и портвейно-красного, и с гремящим, многооконным, отчетливо-быстро озаренным снутри электрическим поездом, скользившим над площадью по виадуку, в
воспоминание либо тает, либо приобретает мертвый лоск, так что взамен дивных привидений нам остается веер цветных открыток
Дуб — дерево. Роза — цветок.
Олень — животное. Воробей — птица.
Россия — наше отечество. Смерть неизбежна.

П. Смирновский
Учебник русской грамматики
хорошо бы, подумал он, как-нибудь на досуге изучить порядок чередования трех-четырех сортов лавок и проверить правильность догадки, что в этом порядке есть свой композиционный закон, так что, найдя наиболее частое сочетание, можно вывести средний ритм для улиц данного города, — скажем: табачная, аптекарская, зеленная.
Считать себя бездарностью вряд ли было бы лучше, чем верить в свою гениальность: Федор Константинович сомневался в первом и допускал второе, а главное, силился не поддаваться бесовскому унынию белого лист
Уже в самом начале наметился путь беды.
иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы — в силу оригинальной честности нашей литературы — не договаривают единиц

On the bookshelvesAll

Zhenya Shabynina

Книги, от которых невозможно оторваться

Anastasiya Nagurnova

О чувствах

Валерий Ефремов

Книги - дети разума (Свифт)

Надя

Школа злословия

Related booksAll

Related booksAll

Владимир Набоков

Защита Лужина

Владимир Набоков

Король, дама, валет

Владимир Набоков

Приглашение на казнь

Владимир Набоков

Машенька

Владимир Набоков

Отчаяние

Владимир Набоков

Камера Обскура

Владимир Набоков

Пнин

On the bookshelvesAll

Книги, от которых невозможно оторваться

О чувствах

Книги - дети разума (Свифт)

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)