Вчерашний мир, Стефан Цвейг
Read

Вчерашний мир

«Вчерашний мир» — последняя книга Стефана Цвейга, исповедь-завеща­ние знаменитого австрийского писателя, созданное в самый разгар Второй мировой войны в изгнании. Помимо широкой панорамы общественной и культурной жизни Европы первой половины ХХ века, читатель­ найдет в ней размышления автора о причинах и подоплеке грандиозной человеческой катастрофы, а также, несмотря ни на что, искреннюю на­дежду и веру в конечную победу разума, добра и гуманизма. «Вчерашнему миру», названному Томасом Манном великой книгой, потребовались многие годы, прежде чем она достигла немецких читателей. Путь этой книги к русскому читателю оказался гораздо сложнее и занял в общей сложности пять десятилетий. В настоящем издании впервые на русском языке публикуется автобиография переводчика Геннадия Ефимовича Кагана «Вчерашний мир сегодня», увлекательная повесть о жизни, странным образом перекликающаяся с книгой Стефана Цвейга, над переводом которой Геннадий Ефимович работал не один год и еще больше времени пытался его опубликовать на территории СССР.
more
Impression
Add to shelf
Already read
772 printed pages

ImpressionsAll

Olessia Islamova
Olessia Islamovashared an impressionlast year
👍
🔮Hidden Depths
🎯Worthwhile
🚀Unputdownable

Читать обязательно. Это актуально так же, как и новости о происходящем сейчас.

Anna Boyko
Anna Boykoshared an impressionlast year
💞Loved Up

QuotesAll

Две недели, которые я провел в Советской России, потребовали непрестанного огромного напряжения. Смотрел, слушал, восхищался, разочаровывался, воодушевлялся, сердился - меня без конца бросало то в жар, то в холод. Уже сама Москва двоилась: вот великолепная Красная площадь: стены и башни с луковицами - нечто поразительно татарское, восточное, византийское (а стало быть, исконно русское), - а рядом, словно выходцы из другого мира, современные, сверхсовременные дома, подобные американским. Одно не вязалось с другим; в церквах еще смутно вырисовывались древние закоптелые иконы и сверкающие драгоценными камнями алтари святых, а в какой-то сотне метров от них лежало в своем стеклянном гробу, только что покрашенном (не знаю, в нашу ли честь), тело Ленина в черном костюме.
события, происходящие в мире, собственно говоря, приключались лишь в газетах, в дверь они не стучались.
Для меня высказывание Эмерсона о том, что хорошие книги заменяют лучший университет, остается непреложным, и я и сейчас убежден, что можно стать блестящим фило­софом, историком, филологом, юристом и еще неизвестно кем, вовсе не посещая университет и даже гимназию.
Лишь тот, кто мог спокойно смотреть в будущее, с легким сердцем наслаждался настоящим.
Поэтому всякий раз, когда я неосторожно роняю: «Моя жизнь», я невольно спрашиваю себя: «Какая жизнь?
Я считаю своим долгом запечатлеть эту нашу напряженную, неимоверно насыщенную драматизмом жизнь, ибо — я повторяю — мы были свидетелями этих невероятных перемен, каждого из нас вынудили быть таким свидетелем. У нашего поколения не было возможности скрыться, бежать, как у прежних; благодаря новейшим средствам связи мы постоянно находились в гуще событий. Если бомбы разносили в щепки дома в Шанхае, мы у себя дома в Европе узнавали это раньше, чем раненых выносили из их жилищ. События, происходившие за океаном, за тысячи миль от нас, представали перед нами воочию на экране. Не было никакой защиты, никакого спасения от этих будоражащих извес­тий, от этого соучастия во всем. Не было ни страны, куда можно было бы бежать, ни тишины, которую можно было бы купить, всегда и всюду нас доставала рука судьбы и насильно втягивала в свою нескончаемую игру.
Всякий раз, когда я рассказываю молодым людям о событиях перед первой войной, я замечаю по их недоуменным вопросам, что многое из того, что для меня все еще существует, для них выглядит уже далекой историей или чем-то неправдоподобным.
Нам, живущим сегодня, давно изъявшим из своего словаря как архаизм слово «безопасность», ничего не стоит посмеяться над оптимистической иллюзией того прекраснодушного в своем ослеплении поколения, полагавшего, что технический прогресс человечества неминуемо и одновременно приводит к прогрессу нравственному. Мы, научившиеся в новом столетии не удивляться никакому проявлению коллективного варварства, мы, ожидаю­щие от каждого грядущего дня еще более страшного злодеяния, чем то, что случилось вчера, с гораздо большим сомнением относимся к возможности морального возрождения человечества. Мы вынуждены признать правоту Фрейда, видевшего, что наша культура — лишь тонкий слой, который в любой момент может быть смят и прорван разрушительными силами, клокочущими под ним; нам пришлось постепенно привыкать жить, не имея почвы под ногами, не зная прав, свободы и безопасности. Что касается наших взглядов на жизнь, то мы давно уже отвергли религию наших отцов, их веру в быстрый и постоянный прогресс гуманности; банальным представляется нам, жестоко наученным горьким опытом, их близорукий оптимизм перед лицом катастрофы, которая одним-единственным ударом перечеркнула тысячелетние завоевания гуманистов. Но даже если это была иллюзия, то все же чудесная и благородная, более человечная и живительная, чем сегодняшние идеалы, и в нее наши отцы верили. И что-то в глубине души, несмотря на весь опыт и разочарование, мешает полностью от нее отрешиться. То, что человек впитал с материнским молоком, остается в его крови навсегда. И вопреки всему тому, что каждый день мне приходится слышать, всему, что и сам я, и мои мно­го­численные друзья по несчастью познали путем унижений и испытаний, я не могу до конца отречься от идеалов моей юнос­ти, от веры, что когда-нибудь опять, несмотря ни на что, настанет светлый день.
Ira
Irahas quoted5 years ago
Трудно было застать Рильке дома. У него не было ни постоянного адреса, по которому можно было бы его разыскать, ни квартиры, ни службы. Он всегда был в пути, и никто, включая его самого, не знал заранее, куда он направится. Его бесконечно чувствительной и податливой душе любое твердое решение, всякий план и предуведомление были в тягость. Поэтому лишь случайные встречи с ним удавались.
Для нас же возврата не было, ничего не оставалось от прежнего, ничто не возвращалось; нам выпала такая доля: испить полной чашей то, что история обычно отпускает по глотку той или другой стране в тот или иной период. Во всяком случае, одно поколение переживало революцию, другое — путч, третье — войну, четвертое — голод, пятое — инфляцию, а некоторые благословенные страны, благословенные поколения и вообще не знали ничего этого. Мы же, кому сегодня шестьдесят лет и кому, возможно, суждено еще сколько-то прожить, — чего мы только не видели, не выстрадали, чего не пережили! Мы пролис­тали каталог всех мыслимых катастроф от корки до корки — и все еще не дошли до последней страницы. Один только я был очевидцем двух величайших войн человечества и встретил каж­дую
впервые я вблизи увидел вечный тип псевдореволюционера, который чувствует себя в своей незначительности возвышенным благодаря только своему оппозиционному положению и цепляется за догму, потому что не имеет опоры в себе самом
Нет более страшного наказания, чем то, что технические средства лишают нас возможности хотя бы на мгновение уйти от действительности. Люди предыдущих поколений могли в тяжелые времена бежать, уединяться; и только мы получили сомнительную привилегию — какие бы беды ни случались на нашем земном шаре, в тот же час и ту же секунду обо всем узнавать и все переживать.
Все больше в эти последние дни занимала Фрейда проблема еврейства и его нынешняя трагедия: здесь ученый в нем не мог дать никакого объяснения, а его светлый ум — никакого ответа.
Но в культурном отношении такая высокая оценка художественных событий продемонстрировала нечто единственное в своем роде — прежде всего необычайное преклонение перед любым достижением в искусстве, затем, благодаря многовековой традиции, беспримерную чуткость к нему, а в конечном счете — небывалый расцвет во всех областях культуры.
Мы вынуждены признать правоту Фрейда, видевшего, что наша культура — лишь тонкий слой, который в любой момент может быть смят и прорван разрушительными силами, клокочущими под ним; нам пришлось постепенно привыкать жить, не имея почвы под ногами, не зная прав, свободы и безопасности. Что касается наших взглядов на жизнь, то мы давно уже отвергли религию наших отцов, их веру в быстрый и постоянный прогресс гуманности; банальным представляется нам, жестоко наученным горьким опытом, их близорукий оптимизм перед лицом катастрофы, которая одним-единственным ударом перечеркнула тысячелетние завоевания гуманистов. Но даже если это была иллюзия, то все же чудесная и благородная, более человечная и живительная, чем сегодняшние идеалы, и в нее наши отцы верили.
человек, лишенный родины, обретает иную свободу — кто ничем не связан, может уже ни с чем не считаться
Лишь тот, кто мог спокойно смотреть в будущее, с легким сердцем наслаждался настоящим.
Отбирать для издания исключительно произведения, отмеченные стремлением к высокой артистичности, и столь же артистично подавать их читателю — таков был девиз этого издательства, единственного в своем роде и поначалу рассчитанного только на тесный круг подлинных знатоков, изда­тельства, которое в стремлении к гордому одиночеству называлось «Инзель», а позднее — «Инзель-ферлаг»38.
ать, вести себя деликатно, с тактом — все это культивировалось здесь как особое искусство. В жизни каждого, как и в обществе в целом, первостепенное значение имели не войны, не политика, не коммерция; первый взгляд среднего гражданина Вены в газету каждое утро был обращен не к статье о дебатах в парламенте или
Было чудесно жить здесь, в этом городе, который радушно принимал все чужое и охотно отдавал свое; в его легком, подобном парижскому, окрыляющем веселостью воздухе было более чем естественно наслаждаться жизнью. Да, Вена была городом наслаждений; но что же такое культура, если не извлечение из грубой материи жизни самого тонкого, самого нежного, самого хрупкого — с помощью искусства и любви?

On the bookshelvesAll

КоЛибри: Полет мысли, Азбука-Аттикус

Азбука-Аттикус

КоЛибри: Полет мысли

«Персона»: биографии и воспоминания, Азбука-Аттикус

Азбука-Аттикус

«Персона»: биографии и воспоминания

Биографии и мемуары, vetki

vetki

Биографии и мемуары

Современная проза, Elena Nikolaeva

Elena Nikolaeva

Современная проза

Related booksAll

Related booksAll

Стефан Цвейг
При­нуж­де­ние

Стефан Цвейг

Принуждение

Стефан Цвейг
Гу­вер­нантка

Стефан Цвейг

Гувернантка

Кристина Хофленер, Стефан Цвейг

Стефан Цвейг

Кристина Хофленер

Стефан Цвейг
Со­весть про­тив на­си­лия: Ка­стел­лио про­тив Каль­вина

Стефан Цвейг

Совесть против насилия: Кастеллио против Кальвина

Стефан Цвейг
Лет­няя но­велла

Стефан Цвейг

Летняя новелла

Мария Антуанетта. Портрет ординарного характера, Стефан Цвейг

Стефан Цвейг

Мария Антуанетта. Портрет ординарного характера

Стефан Цвейг
Три­умф и тра­ге­дия Эразма Рот­тер­дам­ского

Стефан Цвейг

Триумф и трагедия Эразма Роттердамского

On the bookshelvesAll

КоЛибри: Полет мысли, Азбука-Аттикус

КоЛибри: Полет мысли

«Персона»: биографии и воспоминания, Азбука-Аттикус

«Персона»: биографии и воспоминания

Биографии и мемуары, vetki

Биографии и мемуары

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)