Лидия Чуковская

Прочерк

Впервые отдельным изданием печатается автобиографическая повесть Лидии Чуковской «Прочерк». События повести разворачиваются в 1920–1930-е годы: студенческие годы Лидии Чуковской, ее арест и ссылка в Саратов, работа в маршаковской редакции ленинградского «Детиздата»… Многие страницы касаются личных обстоятельств. Второй муж Лидии Чуковской — астрофизик М.П. Бронштейн был арестован в 1937 году и расстрелян в феврале 1938-го. В качестве приложения в книге помещены стихи, которые ему посвятила Лидия Чуковская.
479 printed pages

Impressions

    Анна Дорфманshared an impression2 years ago
    👍Worth reading
    💀Spooky
    🔮Hidden Depths
    🚀Unputdownable
    💧Soppy

    Не помню, как выбрала читать, помню, как читала урывками в метро, на улице, хотя такое трепетное, личное и пронзительное чтение, что должно не подходить для чужих вокруг. Но не читать не получалось, не плакать тоже иногда не получалось. Одна из придуманных самой себе техник самосохранения говорит, что не стоит читать подряд несколько книг о начале 20 века. Не всегда соблюдаю. Чуковская делает со словам что-то удивтельное и волшебное - так чувствуется аккуратная точность их подбора. Воздух из них получается хрустальный - это звонкое нежное и хрупкое счастье прошлого, там дух захватывает от бережной и счастливой любви, которая разобьется, вся жизнь разобьется. Про 37ой год и репрессии написано очень много, очень много страшных свидетельств из лагерей. Это первое для меня свидетельство от тех, кто остался по эту сторону - ходить узнавать, стоять в очередях, писать бесполезные письма с просьбами, отправлять нужные и ненужные передачки, не спать, ничего не знать, изумляться за что, жить растерянными и оглушенными, жить подвешенными и замороженными этим горем потери и надежды, пока рядом происходит будничный мир, состоящий из тех, к кому еще не приходили. Очень честное, страшное и откровенное о любви, горе и происходящем вокруг - как жили мимо, потому что были заняты важным своим, и как невозможно никак отгородиться вдруг. Мне искренне кажется (что наивно), что если бы все это читали, все поголовно, мир вокруг был другим.
    “Это было в ту пору, которую я мысленно, про себя, после Митиного ареста, стала называть: «в жизни»”.
    “Работа наша давала нам не только самозабвение, она же, со всеми своими удачами и невзгодами, служила щитом от жизни и от свободы вывода”.
    “К тому же мы еще не заметили в ту пору, что сажают не только лучших, но и худших. Что сажают вообще пассажиров трамвая № 9 или № 23 — всех без разбора, – а не лучших или худших. Подряд… А — зачем?”
    “Чтобы изувечить миллионы заключенных — нужны по крайней мере сотни тысяч палачей. Кто они, откуда взялись, где тренировались?
    И — зачем?”
    И рифмуется с “Июнем” Быкова: “не было бы тридцать седьмого — не было бы войны. Обосновать свою мысль исторически или хотя бы логически я не берусь. Это не мысль, это всего лишь чувство”.

    Светланаshared an impressionlast month
    👍Worth reading
    💧Soppy

    История одной потери, одной из миллионов. Прочитала на одном дыхании.

    Nina Bakhotskayashared an impression5 months ago
    👍Worth reading
    💧Soppy

    Книга потрясающая!

Quotes

    Mike Ozorninhas quoted5 years ago
    Мысль — вот что недопустимо. Процесс мышления, даже не противопоставляющий себя владычествующей идеологии, сам по себе опасен. Задумавшийся человек уж непременно до чего-нибудь додумается. Нет ничего ненавистнее для тирании, чем самостоятельные единения людей, вокруг чего бы они ни объединялись, о чем бы ни размышляли: о методах ли выращивания пшеницы или о приемах редактирования детских книг. Совместная любимая работа, требующая полного доверия друг к другу, создает между людьми прочную связь — а преданность людей своему труду и друг другу — что может быть опасней? Сегодня они вместе трудятся, завтра, того и гляди, начнут вместе чему-нибудь противостоять. Кроме того, государство держится на чиновничьей иерархии, а в искусстве и в науке иерархия иная, иная шкала ценностей, иная, всевластная власть.
    ahavoitunuthas quoted3 years ago
    Монотонность жизни — это ведь тоже некоторый способ, как в люльке, убаюкивать себя, укачивать до беспамятства. Но способ ненадежный. (Пьянство, я думаю, вернее.)
    Ekaterina Kulakovahas quoted3 years ago
    комсомольское прикосновение к Пушкину, к моему счастливому страданию. «Пушкин пролетариату ничего не дал».
    — Мухам он тоже ничего не дал, — таков был мой наглый ответ. — И не даст, если мухи не перестанут быть мухами.

On the bookshelves

fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)