Шум времени, Осип Мандельштам
Read

Шум времени

Осип Мандельштам – один из колоссов русской поэзии XX века, эссеист, переводчик, литературный критик, обладающий уникальным поэтическим голосом. Жизнь поэта стала отражением неоднозначных и трагических событий в истории нашей страны. Его афористичная лаконичная проза не просто летопись, а голос эпохи, и вместе с тем, воспоминания, глубоко личные. Наследие Мандельштама было заново открыто на родине лишь в конце XX века, его имя стало символом не только творческого мастерства, но и огромной нравственной силы.
more
Impression
Add to shelf
Already read
179 printed pages
Биографии и мемуары

Related booksAll

Шум времени, Осип Мандельштам
Шум времени
Read

One fee. Stacks of books

You don’t just buy a book, you buy an entire library… for the same price!

Always have something to read

Friends, editors, and experts can help you find new and interesting books.

Read whenever, wherever

Your phone is always with you, so your books are too – even when you’re offline.

Bookmate – an app that makes you want to read

ImpressionsAll

Петербург. Конец XIX - начало XX века. Гениальный Мандельштам переносит на сто лет назад. Ты действительно находишься там! Ухмыляешься над политикой Александра III, гуляешь по "немецкой" Риге, разглядываешь нос Витте, участвуешь в событиях 1905 года, знакомишься с революционерами. Жизнь того времени понятна, ретроспектива срабатывает.

Особенность данного произведения ещё и в уникальном таланте автора. У Мандельштама выразительный и разнообразный русский язык. Можно изучать красоту родного языка, читать, ощущать,использовать забытые слова, изящные обороты.

QuotesAll

Весь стройный мираж Петербурга был только сон, блистательный покров, накинутый над бездной, а кругом простирался хаос иудейства, не родина, не дом, не очаг, а именно хаос, незнакомый утробный мир, откуда я вышел, которого я боялся, о котором смутно догадывался — и бежал, всегда бежал.
взглянешь на небо, и даже звезды покажутся сомнительными; остроумничают: ехидничают, мерцают с подмигиванием.
стихотворении «Автопортрет» (1914):
В поднятьи головы крылатый
Намек — но мешковат сюртук;
В закрытьи глаз, в покое рук —
Тайник движенья непочатый.
Так вот кому летать и петь
И слова пламенная ковкость, —
Чтоб прирожденную неловкость
Врожденным ритмом одолеть!
Я уменьшаюсь там — меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я — сказать, что солнце светит.

О. Мандельштам. «Ода» (1937)
уличные путешествия царя и его семьи. Я хорошо навострился распознавать эти штуки. Как-нибудь у Аничкова, как усатые рыжие тараканы, выползали дворцовые пристава: «Ничего особенного, господа. Проходите, пожалуйста, честью просят…» Но уже дворники деревянными совками рассыпали желтый песок, но усы околоточных были нафабрены и, как горох, по Караванной или
Мой щегол, я голову закину —
Поглядим на мир вдвоем:
Зимний день, колючий, как мякина,
Так ли жестк в зрачке твоем?
Хвостик лодкой, перья черно-желты,
Ниже клюва в краску влит,
Сознаешь ли — до чего щегол ты,
До чего ты щегловит?
Что за воздух у него в надлобье —
Черн и красен, желт и бел!
В обе стороны он смотрит — в обе! —
Не посмотрит — улетел!
где с тихим шипением разливался конституционный яд.
Затем выходил александринский актер Самойлов и, бия себя в грудь, истошным голосом, закатываясь от крика и переходя в зловещий шопот, читал сти
не дай бог какие веселенькие домики
Записи 1935–1936 годов

Когда писатель вменяет себе в долг во что бы то ни стало «трагически вещать о жизни», но не имеет на своей палитре глубоких контрастирующих красок, а главное — лишен чутья к закону, по которому трагическое, на каком бы маленьком участке оно ни возникало, неизбежно складывается в общую картину мира, — он дает «полуфабрикат» ужаса или косности — их сырье, вызывающее у нас гадливое чувство и больше известное в благожелательной критике под ласковой кличкой «быта».
Внимание — доблесть лирического поэта, растрепанность и рассеянность — увертки лирической лени.
девяностые годы слагаются в моем представлении из картин разорванных, но внутренне связанных тихим убожеством и болезненной, обреченной провинциальностью умирающей жизни.
От Вячеслава Иванова Мандельштам мог услышать о таком резком разграничении западного (индивидуалистического) и русского (соборного) представления о призвании поэта: «Для человека западной обмирщенной образованности лучший свет человечества — гений, для русского народа — святой»
Этот Щедрин глядел Вием и губернатором и был страшен, особенно в темноте.
совершенно чужой век и отдаленную обстановку, но никак не еврейскую. Если хотите, это был чистейший восемнадцатый, или даже семнадцатый век просвещенного гетто где-нибудь в Гамбурге.

Related booksAll

Об Ахматовой, Надежда Мандельштам
Надежда Мандельштам
Об Ахматовой
Некрополь, Владислав Ходасевич
Владислав Ходасевич
Некрополь
Надежда Мандельштам
Вос­по­ми­на­ния. Книга 2
Надежда Мандельштам
Воспоминания. Книга 2
Дневники, Зинаида Гиппиус
Зинаида Гиппиус
Дневники
Надежда Мандельштам
Вос­по­ми­на­ния. Книга 3
Надежда Мандельштам
Воспоминания. Книга 3
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)