Read

Не кысь

Впервые в одном сборнике собраны лучшие рассказы, статьи, эссе и интервью Татьяны Толстой. Эта книга – лирическая и остроумная, ироничная и пронизанная ностальгией по детству – доставит вам истинное удовольствие
more
Impression
Add to shelf
Already read
624 printed pages

ImpressionsAll

👍
🔮Hidden Depths

Ром Тимаков
Ром Тимаковshared an impressionlast year
👍
🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable
😄LOLZ

К счастью, действительно не кысь. Нелегкие миры, но все равно не оторваться.

QuotesAll

Кто не слышал, как смерть дует в спину, не обрадуется радостям очага.
Ведь невозможно, немыслимо думать о том, что эта глухая тьма тянется и дальше, над полями, сливающимися в белый гул, над кое-как сплетенными изгородями, над придавленными к холодной земле деревнями, где обреченно дрожит тоскливый огонек, словно зажатый в равнодушном кулаке... А дальше вновь — темно-белый холод, горбушка леса, где тьма еще плотней, где, может быть, вынужден жить несчастный волк, — он выходит на бугор в своем жестком шерстяном пальтишке, пахнет можжевельником и кровью, дикостью, бедой, хмуро, с отвращением смотрит в слепые ветреные дали, снежные катыши набились между желтых потрескавшихся ногтей, и зубы стиснуты в печали, и мерзлая слеза вонючей бусиной висит на шерстяной щеке, и всякий-то ему враг, и всякий-то убийца...
С замиранием сердца он ощутил близкое присутствие чуда: за дерматиновой дверью, может быть, той самой, единственной дверью на свете, зияет провал в иную вселенную, дышит живая тьма и среди звезд парит, дрожа на стрекозиных крылышках, крошечный полупрозрачный эльф, звенящий, как колокольчик.
дальше вновь — темно-белый холод, горбушка леса, где тьма еще плотней, где, может быть, вынужден жить несчастный волк, — он выходит на бугор в своем жестком шерстяном пальтишке, пахнет можжевельником и кровью, дикостью, бедой, хмуро, с отвращением смотрит в слепые ветреные дали, снежные катыши набились между желтых потрескавшихся ногтей, и зубы стиснуты в печали, и мерзлая слеза вонючей бусиной висит на шерстяной щеке, и всякий-то ему враг, и всякий-то убийца...
Напоследок ели ананасы. А
Турист говорит: «Ну, слава Богу, отметились...», «А чего туда ходить — там такие же развалины, как всюду».
Паломник не может быть разочарован: отродясь не бывало такого, чтобы паломнику святыня не понравилась.
Но это в теории, а на практике человек обычно и сам не знает, кто он — турист или паломник.
Время, отпущенное Василию Михайловичу, иссякало. Океан остался позади, а неизведанный континент так и не преградил ему путь, новые земли не выплыли из тумана
сама Конкордия Бенедиктовна на груди носила темную вспыхивавшую брошь, из коробочек доставала крупные граненые бусы, переворачивала чашки и стучала ногтем по фарфоровому донцу с бледно-голубыми породистыми клеймами, — старина, глубокая старина!
Чайник вскипел. Заварю покрепче. Несложная пьеска на чайном ксилофоне: крышечка, крышечка, ложечка, крышечка, тряпочка, крышечка, тряпочка, тряпочка, ложечка, ручка, ручка
на поток льющегося на нас идеологически выдержанного зерна,
А дальше вновь — темно-белый холод, горбушка леса, где тьма еще плотней, где, может быть, вынужден жить несчастный волк, — он выходит на бугор в своем жестком шерстяном пальтишке, пахнет можжевельником и кровью, дикостью, бедой, хмуро, с отвращением смотрит в слепые ветреные дали, снежные катыши набились между желтых потрескавшихся ногтей, и зубы стиснуты в печали, и мерзлая слеза вонючей бусиной висит на шерстяной щеке, и всякий-то ему враг, и всякий-то убийца...
Эх, ба, чу, фу-ты ну-ты, увы, ого — как печально писали в свое время составители учебника вздохов родного языка Бархударов и Крючков.
Ветер пешком пришел с юга, веет морем и розами, обещает дорогу по легким лестницам в райские голубые страны.
Почему надо читать газету в Мертвом море — непонятно. Ее и дома-то лучше не читать.
. И, подумать только, все это пиршество, все эти вечерние чудеса раскинуты ради вот этой, ничем не особенной Аллочки, пышно переименованной в Алису, — вон она сидит в своем овощном платье, раскрыла усатый рот и с восторгом глядит на всесильного господина, мановением руки, движением бровей преображающего мир до неузнаваемости.
когда Бог хочет погубить человека, он лишает его разума
Вот вечно муж Ольги Михайловны со своим дешевым материализмом, вечно он сводит мечту всего прогрессивного человечества к какой-нибудь какашке.
«А ты заметила, что у них в доме только одна кровать?» — «А где же спит Маргарита? На чердаке?» — «Может быть. Но вообще-то там дачники». — «Ну, значит, она в сенях, на лавочке». — «А может, они спят на этой стеклянной кровати, валетом?» — «Дура ты. Они же чужие». — «Сама ты дура. А если они любовники?» — «Дак ведь любовники бывают только во Франции». Действительно. Это я не сообразила.
Круг Мир конечен, мир искривлен, мир замкнут, и замкнут он на Василии Михайловиче. В шестьдесят-то лет шуба тяжела, ступени круты, а сердце днем и ночью с тобой. Шел себе и шел, с горки на горку, мимо сияющих озер, мимо светлых островов, над головой — белые птицы, под ногами — пестрые змеи, а пришел вот сюда, а очутился вот здесь; сумрачно тут и глухо, и воротник душит, и хрипло ходит кровь. Здесь — шестьдесят. Все это, все уже. Трава тут не растет. Земля промерзла, дорога узка и камениста, а впереди светится только одна надпись: выход. И Василий Михайлович был не согласен. Он сидел в коридоре парикмахерской и ждал жену. Через раскрытую дверь видна была тесная, перегороженная зеркальными барьерами зала, где три... где три его ровесницы корчились в руках могучих белокурых фурий. Можно ли назвать дамами то, что множилось в зеркалах? С возрастающим ужасом вглядывался Василий Михайлович в то, что сидело ближе к нему. Кудрявая сирена, крепко упершись ногами в пол, схватила это за голову и, оттянув ее назад, на придвинутый жестяной желоб, плеснула кипятком — взвился пар; бешено взмылила пену; снова пар, и не успел Василий Михайлович привстать и крикнуть, как она уже, навалившись, душила свою жертву белой вафельной простыней. Он перевел взгляд. В другом кресле — боже мой — к побагровевшей, очень довольной, впрочем, голове, утыканной словно бы штырями, триодами, сопротивлениями, тянулись длинные провода... В третьем кресле он, вглядевшись, узнал Евгению Ивановну и пошел в ее сторону. То, что дома казалось ее волосами, теперь съежилось, кожа обнажилась, и женщина в белом халате тыкала туда жижицей на палочке. Удушливо пахло. — Куда в пальто!!! — крикнуло несколько голосов. — Женя, я все-таки пока пройдусь, сделаю кружочек, — махнул рукой Василий Михайлович. С утра он чувствовал слабость в ногах, бухало сердце и хотелось пить.
И жен не выбирают, они сами, неизвестно откуда взявшись, возникают рядом с вами, и вот вы уже бьетесь в сетях с мелкими ячейками, опутаны по рукам и ногам

On the bookshelvesAll

Юлия Фролова

Улицкая, Степнова, Толстая, Абгарян, Борисова

а

Россия

Maxim Bindus

Татьяна Толстая

Маргарита Сикора

Прочитанное

Related booksAll

Related booksAll

Татьяна Толстая

Река

Татьяна Толстая

Изюм

Татьяна Толстая

Кысь. Зверотур. Рассказы

Татьяна Толстая

Река Оккервиль

Татьяна Толстая

День (сборник рассказов, эссе и фельетонов)

Татьяна Толстая
По­ли­ти­че­ская кор­рект­ность

Татьяна Толстая

Политическая корректность

Татьяна Толстая

Кысь

On the bookshelvesAll

Улицкая, Степнова, Толстая, Абгарян, Борисова

Россия

Татьяна Толстая

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)