ru
Free
Read

Больная Россия

13 января 1910 года в книжных магазинах появилась книга Д.Мережковского «Больная Россия», в состав которой вошли историко-религиозные статьи, опубликованные в газете «Речь» в конце 1908 и в 1909 году.
more
Impression
Add to shelf
Already read
101 printed pages
Бесплатно

ImpressionsAll

b0873384544
b0873384544shared an impression6 months ago
🔮Hidden Depths

Полезна к чтению

Впервые услышал, как звучит Россия. Дрогнувший камертон, затихая переходит в оглушительную органную партию с колоколами или выламыванием последних. А потом опять снег и дрожь камертона.

QuotesAll

Надо прожить несколько лет в Европе, чтобы почувствовать, что Петербург все еще не европейский город, а какая-то огромная каменная чухонская деревня. Невытанцевавшаяся и уже запакощенная Европа. Ежели он и похож на город иностранный, то разве в том смысле, как лакей Смердяков «похож на самого благородного иностранца
Убить всегда можно», — говорит Жорж, русский террорист, герой «Коня бледного». Дети в школе поют — и броненосцы, и дальнобойные орудия, и военные аэропланы твердят: «Убить всегда можно».
Кому и во имя чего можно убить, — иногда меняется, но что всегда можно — остается неизменным.
«Первое условие для освобождения в себе плененного чувства народности — возненавидеть Петербург всем сердцем своим и всеми помыслами своими».
Надо прожить несколько лет в Европе, чтобы почувствовать, что Петербург все еще не европейский город, а какая-то огромная каменная чухонская деревня.
Законное насилие для нас почти неощутимо, потому что слишком привычно.
Невытанцевавшаяся и уже запакощенная Европа.
ни холера, ни реакция, ни чудовищные слухи о самоубийцах, об «одиноких», о «кошкодавах», ни даже эта страшная тоска на лицах, — о, конечно, всероссийская, но которая именно здесь, в Петербурге, достигает каких-то небывалых пределов безумия (никто не замечает своего и чужого безумия, кажется, потому, что все вместе потихоньку сходят с ума), — нет, не все это, а что-то иное заставляет меня испытывать вновь знакомое «чувство конца», видеть в лице Петербурга то, что врачи называют facies Hyppocratica,[2] «лицо смерти».
«Я замечал, — говорит Печорин в лермонтовском „Фаталисте“, — что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы».
Главное, что поразило меня в Петербурге, это именно то, что лицо его ничуть не изменилось. Петербург тогда и теперь — как две капли воды. Правда, весь он осунулся как-то, одряхлел, постарел собачьей старостью. Но ничего не убавилось и не прибавилось. Только электрические трамваи, кинематографы, да призрачный двойник московского Василия Блаженного. Но
Но сначала кот ловит мышей, а потом кота мыши хоронят.
Кажется иногда, что в России нет вовсе революции, а есть только бунт — январский, декабрьский, чугуевский, холерный, пугачевский, разинский — вечный бунт вечных рабов
У меня, должно быть, лихорадка. Не удивляйтесь же, что слова мои будут похожи на бред. Кто нынче не бредит? Вы к этому привыкли. И если все чаще слова здравомыслящих напоминают бред, то, может быть, в бреду окажется крупица смысла…
Один из последних декабристов, умерший почти на наших глазах, в 1886 году, Матвей Иванович Муравьев-Апостол, признавался перед смертью, что «всегда благодарил Бога за неудачу 14 декабря»; что «это было не русское явление»; что «мы жестоко ошибались»; что «конституция вообще не составляет счастья народов, а для России в особенности непригодна».
В обществе нет точки опоры; все бродят, как шалые и пьяные. Одни воры и мошенники бодры и трезвы. Общество быстро погружается в варварство. Спасай кто может свою душу! Страшный гнет, безмолвное раболепство. — Не фальшь ли все, что говорят о народном патриотизме? Не ложь ли это, столь привычная нашему холопскому духу? Нас бичуют, как во времена Бирона; нас трактуют, как бессмысленных скотов. Или наш народ, в самом деле, никогда ничего не делал, а за него всегда делала власть?.. Неужели он всем обязан только тому, что всегда повиновался — этой гнусной способности рабов? Ужас, ужас, ужас! Да сохранит Господь Россию!“
Я замечал, — говорит Печорин в лермонтовском „Фаталисте“, — что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы
Если у других народов некоторая степень революционного жара — нормальная температура крови 37 градусов, то у нас, как у рыб и земноводных, температура ниже нормальной: Россия в революции — такая же биологическая нелепость, как лягушка или рыба в горячечном жару, с температурой в 40 градусов.
Кажется иногда, что в России нет вовсе революции, а есть только бунт — январский, декабрьский, чугуевский, холерный, пугачевский, разинский — вечный бунт вечных рабов.
Надо прожить несколько лет в Европе, чтобы почувствовать, что Петербург все еще не европейский город, а какая-то огромная каменная чухонская деревня.
Кому и во имя чего можно убить, — иногда меняется, но что всегда можно — остается неизменным.
У меня, должно быть, лихорадка. Не удивляйтесь же, что слова мои будут похожи на бред. Кто нынче не бредит? Вы к этому привыкли. И если все чаще слова здравомыслящих напоминают бред, то, может быть, в бреду окажется крупица смысла…

On the bookshelvesAll

Мария Медвинская

Саморазвитие и духовная жизнь

Алексей Мишин

История России, история государства

Natalia Klimova

мережковский

Евгений Корнюшенко

Россия

Related booksAll

Related booksAll

Дмитрий Мережковский

Царство Антихриста

Дмитрий Мережковский

Грядущий хам

Дмитрий Мережковский

В тихом омуте

Дмитрий Мережковский

Не мир, но меч

Дмитрий Мережковский

Данте

Дмитрий Мережковский

Тайна Запада. Атлантида – Европа

Дмитрий Мережковский

Рождение богов. Тутанкамон на Крите

On the bookshelvesAll

Саморазвитие и духовная жизнь

История России, история государства

мережковский

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)