Quotes from “Автобиография Алисы Б. Токлас” by Гертруда Стайн

Rashel Zemlinskaya
Rashel Zemlinskayahas quoted2 years ago
Трудно изжить тот характер с которым мы рождаемся на свет. Ибо в юности мы более
всего нетерпимы к нашим собственным недостаткам которые отчетливо замечаем в
других и сами отчаянно стараемся от них избавиться;
vita
vitahas quoted2 months ago
Переговоры требовали бесчисленных каблограмм, в моих первых воспоминаниях о Милдред она непременно приходит в нашу маленькую квартирку на рю Нотр-Дам-де-Шан поздно вечером и просит одолжить ей денег на длинный кабель. Через несколько дней деньги возвращались в сопровождении великолепной азалии которая стоила в пять раз больше одолженной суммы. Стоило ли удивляться что она все время была на мели. Но как ее слушали. Ни один человек в мире не умел рассказывать истории так как это делала Милдред. И я вижу ее как сейчас на рю де Флёрюс она сидит в одном из глубоких тамошних кресел и людей вокруг нее становится все больше а она все рассказывает и рассказывает.
vita
vitahas quoted2 months ago
Милдред Олдрич было тогда чуть за пятьдесят, крепко сбитая энергичная женщина с лицом Джорджа Вашингтона, седая и всегда в безукоризненно чистых свежих платьях и перчатках. В разношерстной многонациональной толпе гостей на рю де Флёрюс глаз выхватывал ее в первую же минуту и всякий раз на ней отдыхал. Она была из тех людей о которых Пикассо говаривал, он кстати и в самом деле о ней такое говорил, c'est elle qui fera la gloire de l'Amerique[72]. Рядом с ней хотелось гордиться собственной страной, которая производит на свет таких как она.
После того как ее сестра уехала в Америку она жила одна на самом верхнем этаже в доме на углу бульвара Распай и небольшого тупичка под названием рю Буассонад. На окошке у нее стояла огромная клетка битком набитая канарейками. Что ж, думали мы, это просто оттого что она любит канареек Ничуть не бывало. Какая-то из подруг однажды оставила у нее на время отъезда канарейку в клетке. Милдред ухаживала за канарейкой со всей душой, а по-другому она и не умела. На что обратила внимание другая подруга и сделала вполне естественный вывод что Милдред любит канареек и подарила ей еще одну.
Милдред стала со всей душой ухаживать за двумя канарейками и канареек становилось все больше и клетка все время росла в размерах пока не настал 1914 год и она не переехала в Юири на Марнском взгорье и отдала кому-то своих канареек Она даже нашла предлог в деревне кошки и они канареек съедят. А на самом деле как она мне потом призналась дело было в том что она просто терпеть не могла канареек.
vita
vitahas quoted3 months ago
Пабло и Эва поселились теперь на бульваре Распай и что мы завтра же к ним туда сходим.
vita
vitahas quoted3 months ago
Чета Пикассо переехала из старой мастерской на рю Равиньян в квартиру на бульваре Клиши. Фернанда накупила мебели и завела прислугу и прислуга ясное дело готовила суфле. Квартира была замечательная и очень много солнечного света. Но в целом Фернанда была уже не настолько счастлива как в былые дни. Там бывало множество народу и ближе к вечеру даже пили чай. Брак бывал там чуть не каждый день, тогда как раз был самый пик дружбы между Браком и Пикассо, именно тогда они и начали изображать в своих картинах музыкальные инструменты. А еще Пикассо начал делать конструкции. Он составлял из разных предметов натюрморты а потом фотографировал. Позже он начал делать конструкции из бумаги и подарил одну Гертруде Стайн. Кажется из них из всех только эта до сих пор и сохранилась.
vita
vitahas quoted3 months ago
Мари Лорансен, боюсь что она переусердствовала с аперитивами. Это что та самая старуха про которую мне рассказывала Фернанда как она производит всякие звериные звуки и выводит Пабло из себя. Пабло она из себя выводит трудно спорить но только она совсем еще молодая а сейчас она здорово перебрала, сказала проходя дальше в зал Гертруда Стайн.

à une aquarelle de Marie Laurencin (Из песни Джо Дассена
)

vita
vitahas quoted3 months ago
Мы все должны были встретиться в кафе в самом начале рю Равиньян и выпить по аперитиву а потом подняться к Пикассо в мастерскую и там будет ужин. Я надела новую шляпку и мы все отправились на Монмартр и все там встретились в кафе.
vita
vitahas quoted3 months ago
В те времена отношения между ними были далеко не самые лучшие, как раз примерно в это время они собрались переезжать с рю Равиньян на новую квартиру на бульваре Клиши, и там у них будет служанка и все как у людей.

Пикассо и Фернанда

vita
vitahas quoted3 months ago
ты вообще, одни сплошные претензии на исключительность а на самом деле вундеркинд и больше ничего
vita
vitahas quoted3 months ago
5. 1907-1914

Ну вот и началась парижская жизнь и все дороги ведут в Париж, мы собрались все вместе, и я могу начать рассказ о тех событиях которые видела собственными глазами.
Когда я в первый раз приехала в Париж мы с подругой остановились в маленькой гостинице на рю Нотр-Дам-де-Шан а потом моя подруга вернулась в Калифорнию а я стала бывать у Гертруды Стайн на рю де Флёрюс.
Я бывала на рю де Флёрюс каждую субботу по вечерам да и помимо суббот я нередко там бывала. Я помогала Гертруде Стайн вычитывать гранки Трех жизней а потом начала перепечатывать Становление американцев. Маленькая дурно сделанная французская портативка оказалась слишком хлипкой для такой большой книги и мы купили большую шикарную Смит-премьер которая поначалу выглядела в студии совершенно неуместной но вскоре все мы к ней привыкли и она стояла там покуда у меня не появилась американская портативка, то есть до после войны.
Как я уже говорила Фернанда была первая жена гения с которой мне пришлось сидеть. Гении приходили поговорить с Гертрудой Стайн а жены сидели со мной. Одна за другой, бесконечная из года в год череда. Я начала с Фернанды а потом были мадам Матисс и Марсель Брак и Жозетт Грис и Эва Пикассо и Бриджет Гибб и Марджори Гибб и Хэдли и Полина Хемингуэй и миссис Шервуд Андерсон и миссис Брэвиг Имбс и миссис Форд Мэдокс Форд и несть им числа, гении, почти что гении и несостоявшиеся гении, и у всех были жены, и я сидела и поддерживала разговор со всеми всеми всеми женами и позже, много времени спустя, я тоже сидела и поддерживала с ними всеми разговор. Но начала я с Фернанды.
А еще я поехала во фьезоланскую Каза Риччи вместе с Гертрудой Стайн и с ее братом. То первое проведенное с ними лето разве я могу его забыть. Мы делали вещи просто прелесть. Гертруда Стайн и я наняли во Фьезоле такси, по-моему единственное во всей округе и ехали на этом стареньком такси всю дорогу до Сиены. Гертруда Стайн с одной своей подругой как-то раз прошла весь путь пешком но дни стояли по-итальянски жаркие и я предпочла такси. Поездка вышла просто очаровательная. Потом еще мы съездили в Рим и привезли оттуда ренессансную тарелку красивую и черную. Маддалена, старая кухарка-итальянка, однажды утром поднялась к Гертруде Стайн в спальню принесла кипятку помыться. А Гертруда Стайн икала. Сеньора вы это пожалуйста бросьте, сказала Маддалена и в голосе у нее было беспокойство. Не могу, сказала между приступами икоты Гертруда Стайн. И Маддалена ушла печально качая головой. Через минуту раздался жуткий грохот. Маддалена взлетела вверх по лестнице, ой синьора, синьора, сказала она, я так расстроилась что у синьоры икота что разбила ту черную тарелку которую синьора привезла из Рима и так по дороге берегла. Тогда Гертруда Стайн стала выражаться, есть у нее такая весьма прискорбная привычка выражаться если происходит что-нибудь непредвиденное и она постоянно повторяет мне что научилась этому в ранней юности в Калифорнии, а поскольку я патриот Калифорнии сказать мне на это нечего. Она стала выражаться и икота прошла. Тогда Маддалена вся так и растаяла. А синьорина-то, сказала она, икать-то перестала. Вы не думайте что я разбила ту красивую тарелку, я просто так шум устроила а потом сказала что разбила чтобы синьорина перестала икать.
Гертруда Стайн ужасно терпелива если кто-нибудь разобьет ненароком хотя бы даже самую дорогую для нее вещь, и это мне, мне горше всего признаваться в том кто чаще всего их бьет. Это не она и не служанка и не пес, ведь в конце концов служанка до них и не дотрагивается, это я вытираю с них пыль и иногда нечаянно роняю. Я всегда прошу ее чтобы она пообещала что разрешит мне склеить у самого лучшего мастера прежде чем скажу что именно разбилось, она всегда мне отвечает что в склеенной вещи радости не видит да нет пожалуйста пусть чинят и после этого вещь действительно чинят а потом она как-то сама по себе исчезает с глаз долой. Она любит хрупкие вещи, вещи дорогие и дешевые, какого-нибудь цыпленка из бакалейной лавки или купленного на ярмарке голубка, один как раз разбился нынче утром, и на сей раз не я его разбила, она любит их все до одной и помнит их все до одной но знает что рано или поздно все они разобьются и потому она и говорит что с ними как с книгами всегда еще найдутся. Но это для меня не утешение. Она говорит что радуется тому что у нее есть а все новое это приключение которое дарит радость. То же самое она обычно говорит и о молодых художниках, да и обо всем на свете, как только все поймут как это хорошо приключения как не бывало. А Пикассо добавляет со вздохом, даже после того как все поймут как это хорошо по-настоящему их любит ничуть не больше народу чем тогда когда никто не понимал что это хорошо.
И все-таки одной прогулки по самой жаре мне избежать не удалось. Гертруда Стайн стояла на своем, в Ассизи нельзя идти кроме как пешком. Любимых святых у нее трое, святой Игнатий Лойола, святая Тереза Авильская и святой Франциск. У меня к сожалению только один любимый святой, святой Антоний Падуанский потому что он помогает найти если что потерял а старший брат Гертруды Стайн как-то раз сказал мне, будь я генералом я бы никогда не потерялась на поле боя, я бы просто сунулась куда-нибудь не туда. Вот святой Антоний мне и помогает. Я в каждой церкви непременно кладу в его ящик для пожертвований вполне приличную сумму денег. Поначалу Гертруда Стайн считала это блажью но теперь она осознала всю необходимость такого рода приношений и если меня нет с ней рядом она сама поминает святого Антония за меня.
День был по-настоящему по-итальянски жаркий и вышли мы как обычно ближе к полудню, потому что Гертруда Стайн вообще любит гулять в эту пору, потому что так жарче всего и еще потому что и святой Франциск по всей вероятности чаще всего гулял как раз в это время потому что гулял-то он в общем в любое возможное время. Мы вышли из Перуджи и отправились наискосок через знойную долину. По ходу дела я постепенно раздевалась, в те времена вообще надевали на себя куда больше чем сейчас, я даже, хоть это было и вовсе неприлично по тем временам, сняла чулки, и все-таки прежде чем мы дошли до нужного места я обронила слезу-другую а дойти мы все-таки дошли. Ассизи очень нравился Гертруде Стайн по двум причинам, из-за святого Франциска и из-за того что городок красивый и еще потому что местные старухи обычно гнали перед собой не коз а маленьких свинок вверх и вниз по ассизским холмам. И на шее у маленьких черных свинок всегда была повязана красная ленточка. Гертруде Стайн всегда нравились маленькие свинки и она часто повторяет что когда состарится будет бродить вверх и вниз по ассизским холмам с такой вот маленькой черной свинкой. Пока она бродит по холмам вокруг Эна с большим белым псом и еще с одним маленьким черным, и как мне кажется выглядит не хуже.
Ей всегда нравились свинки, и Пикассо нарисовал и подарил ей за это несколько очаровательных рисунков где блудный сын среди свиней. И еще один ну просто восхитительный этюд где просто свиньи. И еще примерно в это время он сделал для нее такую крохотную штучку на потолок ну просто меньше не бывает на маленькой дощечке и это был hommage a Gertrude[50] с женскими фигурами и ангелы несут им фрукты и трубят. Долгие годы эта штучка висела на потолке у нее над кроватью. И только после войны ее перевесили на стену.
Но вернемся к началу моей жизни в Париже. Все вертелось вокруг рю де Флёрюс и субботних вечеров и было похоже на медленное вращение калейдоскопа.
Так что же происходило в те далекие годы. Много чего происходило.
Как я уже сказала когда я стала завсегдатаем на рю де Флёрюс чета Пикассо, Пабло и Фернанда, опять сошлись вместе. Летом они опять уехали в Испанию и обратно он привез с собой несколько испанских пейзажей, и можно смело утверждать что эти пейзажи, два до сих пор висят на рю де Флёрюс а еще один в Москве в той коллекции которую начал собирать Щукин а теперь это национальная собственность, положили начало кубизму. Влияния африканской скульптуры в них не было. Влияние Сезанна было и очень сильное, особенно поздних акварелей, сечение неба не на объемы а на плоскости.
Но суть была в том, что суть домов была испанской а значит главным был Пикассо. В этих своих картинах он впервые подчеркнул самую суть испанской деревни, где череда домов не следует логике ландшафта но вскрывает ландшафт и вгрызается в него и сливается с ландшафтом, потому что режет его и вскрывает. Во время войны на этом принципе была основана камуфляжная раскраска орудий и кораблей. В первый год войны Пикассо и Эва, с которой он в то время жил, и мы с Гертрудой Стайн шли по бульвару Распай одним холодным зимним вечером. Нет на свете ничего холоднее чем Распай в холодный зимний вечер, у нас это называлось отступлением из Москвы. И вдруг по улице провезли огромную пушку, мы в первый раз видели раскрашенную пушку, то есть я хочу сказать в камуфляжной раскраске. Пикассо остановился как вкопанный. Cest nous qui avons fait ca, сказал он, это же мы придумали, сказал он. И он был прав, это придумал он. Начал Сезанн потом Пикассо а потом все остальные. Вот так он заглянул в будущее.
Но вернемся к тем трем пейзажам. Когда их только-только повесили на стену понятное дело все были шокированы. А так уж получилось что они с Фернандой засняли на пленку те самые деревни которые он писал и подарили фотографии Гертруде Стайн. И когда кто-нибудь в очередной раз говорил что вот эти кубики на пейзаже ни на что кроме кубиков не похожи, Гертруда Стайн начинала смеяться и говорила, если б вы сказали что эти пейзажи излишне реалистичны в этом был бы хоть какой-то смысл. И она показывала им фотографии и выходило так что в самом деле картины можно было упрекнуть разве что в стремлении фотографически копировать реальность. Много лет спустя по совету Гертруды Стайн Эллиот Пол поместил на одной странице фотографию картины Пикассо и несколько фотографий той испанской деревни и вышло очень интересно. Вот такими они и были истинные истоки кубизма. И гамма тоже был типично испанская, бледно-серебристо-желтая с легчайшими оттенками зеленого, та гамма которая стала потом общеизвестной по кубистическим картинам Пикассо, да и по картинам его последователей.
Гертруда Стайн часто повторяет что кубизм есть изобретение чисто испанское и только испанцы могут быть кубистами и что единственно истинный кубизм есть кубизм Пикассо и Хуана Гриса. Пикассо создал его а Хуан Грис пропитал экзальтацией и ясностью виденья. Чтобы это понять достаточно прочесть жизнь и смерть Хуана Гриса Гертруды Стайн, написанную на смерть одного из двух ее ближайших друзей, Пикассо и Хуана Гриса, оба испанцы.
Она часто повторяет что американцы в состоянии понять испанцев. Что только этим двум западным нациям доступно чувство абстрактного. Что у американцев она находит свое выражение в развоплощенности человеческого, в литературе и в машинах, а у испанцев в ритуале настолько абстрактном что он уже ни с чем иным кроме ритуала не связан.
Я на всю жизнь запомнила как какие-то немцы в присутствии Пикассо сказали что им нравится бой быков и как он бросил в сторону и его передернуло, это уж точно, с явной злостью сказал он, им бы лишь бы кровь лилась. Для испанца важна не кровь, важен ритуал.
Американцы, по словам Гертруды Стайн, они как испанцы, они склонны к жестокости и к чувству абстрактного. И в них не зверство в них жестокость. В них нет интимной близости с землей как в большинстве европейских наций. И материализм их не есть материализм пребывания в мире, обладания миром, это материализм активного действия и чувства абстрактного. Вот и выходит что кубизм явление испанское.
Мы просто диву давались, Гертруда Стайн и я когда мы в первый раз отправились в Испанию, а было это примерно год спустя после открытия кубизма, когда увидели насколько естественно кубизм был made in Spain. В барселонских лавках вместо открыток продавали маленькие рамки а вовнутрь вставлена сигара, настоящая, и трубка, и кусок носового платка и т. д., и в той же самой композиции что в кубистических картинах и кругом еще куча резаной бумаги вместо прочих разных вещей. То есть модернисты всего лишь дали себе труд заметить то что делалось в Испании веками.
В ранних кубистических картинах Пикассо так же как и Хуан Грис использовал печатные буквы для того чтобы соотнести живописную поверхность с чем-то жестким, и буква как раз давала необходимую жесткость. Со временем вместо того чтобы использовать готовые буквы они стали писать их красками и контраст потерялся, один только Хуан Грис был способен написать печатную букву настолько яростно что оставалась вся жесткость а заодно и контраст. Вот так мало-помалу рождался кубизм и он-таки родился.
Именно тогда Пикассо и Брак стали неразлучны. Именно тогда из Мадрида в Париж приехал Хуан Грис, неотесанный и довольно экспансивный молодой человек и стал именовать Пикассо cher maitre чем доводил того до белого каления. А Пикассо чтобы не дать пропасть шутке стал обращаться на cher maitre к Браку, и мне даже как-то неудобно объяснять что некоторые недалекие люди просто не поняли шутки и поверили что Пикассо смотрел на Брака снизу вверх как на учителя.
Но я опять забегаю слишком далеко вперед а речь идет о тех давних временах в Париже когда я только-только познакомилась с Фернандой и Пабло.
В те времена он успел написать всего-то навсего три пейзажа и только-только принялся за головы как будто нарезанные отдельными плоскостями, и еще за длинные батоны хлеба.
В это время Матисс, чья школа работала своим чередом, стал по-настоящему приобретать сравнительно широкую известность, да такую, что Бернхайм-младший, фирма в общем-то более чем посредственная, предложил ему контракт по которому они покупали все его работы по более чем приличной цене, и все только об этом и говорили. Момент был волнующий.
А произошло все это с легкой руки человека по фамилии Фенеон. II est tres fin[51], сказал про Фенеона, который произвел на него большое впечатление, Матисс. Фенеон был журналист, французский журналист который изобрел феномен именуемый feuilleton en deux lignes, а проще говоря он первый научился забивать главную новость дня в две строки. Внешне он был похож на карикатурного дядюшку Сэма которому вдруг взбрело в голову родиться французом а Тулуз-Лотрек однажды написал его стоящим в цирке перед занавесом.
И вот теперь Бернхаймы, с чего и почему я не знаю, наняли Фенеона на постоянную работу и вознамерились связаться с новым поколением художников.
Потом вышла какая-то история, в общем этот контракт долго не протянул, но тем не менее благодаря ему Матисс изрядно поправил свои дела. Он был теперь человек с положением. Он купил в Кламаре дом и участок земли и затеял переезд. Позвольте мне описать этот дом таким как я его увидела.
Этот дом в Кламаре был очень удобный, там была даже ванная, обстоятельство которому семья Матиссов по причине долгого знакомства с американцами придавала большое значение, хотя справедливости ради стоит заметить что Матиссы и раньше и вообще всегда были людьми очень аккуратными и чистоплотными, и была она в первом этаже рядом со столовой. Но тут ничего такого, так во Франции всегда, и всегда так было, у французов дома. Если ванная на первом этаже в этом даже есть какая-то особая интимность. Не так давно мы осматривали новый дом который строит Брак и там опять-таки ванная внизу, на сей раз под столовой. Когда мы спросили, почему так, они нам ответили потому что чем ближе к печке тем теплее.
Участок в Кламаре был большой а сад такой что Матисс с чувством средним между гордостью и досадой называл его un petit Luxembourg[52]. Еще там была стеклянная оранжерея. Позже они высадили там бегонии которые из года в год делались все мельче и мельче. Чуть дальше была сирень а еще дальше большая студия-времянка. Им там ужасно нравилось. Мадам Матисс с этакой милой беспечностью ездила туда каждый день на такси чтобы оглядеться и нарезать цветов, а таксист должен был тем временем ждать ее у ворот. В те времена разве что миллионеры могли позволить чтобы у них под дверью дежурило такси да и то крайне редко.
Они переехали и были совершенно счастливы и вскоре огромная студия заполнилась огромными статуями и огромными полотнами. Был у Матисса такой период. И столь же скоро Кламар стал казаться ему настолько прекрасным что возвращаться туда как возвращаются домой под вечер он уже не мог, то бишь когда он приезжал в Париж на обычный свой час в классе этюда с обнаженной натуры, после полудня, привычка которой он не изменял наверное от самого рождения, так вот возвращаться он теперь стал днем. Его школа приказала долго жить, правительство определило бывшее монастырское здание под лицей и школе сам собой пришел конец.
vita
vitahas quoted3 months ago
В первый год войны Пикассо и Эва, с которой он в то время жил, и мы с Гертрудой Стайн шли по бульвару Распай одним холодным зимним вечером. Нет на свете ничего холоднее чем Распай в холодный зимний вечер, у нас это называлось отступлением из Москвы. И вдруг по улице провезли огромную пушку, мы в первый раз видели раскрашенную пушку, то есть я хочу сказать в камуфляжной раскраске. Пикассо остановился как вкопанный. Cest nous qui avons fait ca, сказал он, это же мы придумали, сказал он. И он был прав, это придумал он. Начал Сезанн потом Пикассо а потом все остальные. Вот так он заглянул в будущее.
vita
vitahas quoted3 months ago
Ассизи очень нравился Гертруде Стайн по двум причинам, из-за святого Франциска и из-за того что городок красивый и еще потому что местные старухи обычно гнали перед собой не коз а маленьких свинок вверх и вниз по ассизским холмам. И на шее у маленьких черных свинок всегда была повязана красная ленточка.
vita
vitahas quoted3 months ago
Когда я в первый раз приехала в Париж мы с подругой остановились в маленькой гостинице на рю Нотр-Дам-де-Шан а потом моя подруга вернулась в Калифорнию а я стала бывать у Гертруды Стайн на рю де Флёрюс.
vita
vitahas quoted3 months ago
Она стала проводить дни напролет в Британском музее читала елизаветинцев. К ней вернулась былая любовь к Шекспиру и елизаветинцам, она с головой ушла в елизаветинскую прозу и особенно в прозу Грина[45]. Она завела себе кучу маленьких блокнотов и сплошь исписала их фразами которые нравились ей так как могут нравиться чужие фразы в детстве. В свободное время она бродила по лондонским улицам и они казались ей бесконечно унылыми и мрачными. Она так никогда и не смогла избавиться от этих тягостных воспоминаний о Лондоне и ее никогда не тянуло обратно, но в тысяча девятьсот двенадцатом году она съездила туда чтобы встретиться с Джоном Лейном, издателем и там у нее пошла такая замечательная жизнь и она все время попадала в гости к таким приятным и замечательным людям что старые воспоминания ушли и теперь она от Лондона в полном восторге.
Она всегда говорила что когда она впервые приехала в Лондон там было бог знает что чистый Диккенс а Диккенс всегда ее пугал. Она сама говорит что напугать ее несложно и Лондону пополам с Диккенсом это удалось в полной мере.
vita
vitahas quoted3 months ago
Короче говоря она читала непрерывно и сейчас читает. Она читает все что попало и даже сейчас терпеть не может когда ей мешают и самое главное сколько бы раз она ни перечитывала одну и ту же книгу и какой бы дурацкой эта книга ни была никто не имеет права смеяться над книгой или говорить ей что там будет дальше. Для нее это реальный мир был есть и будет.
vita
vitahas quoted3 months ago
Когда во Флоренции мы с ней только-только познакомились она мне призналась что может простить но забыть не может. А я добавила что касается меня забыть я могу а вот простить нет.
vita
vitahas quoted3 months ago
Они жили в Вене три года, отец тем временем вернулся по делам обратно в Америку а потом переехали в Париж. Париж Гертруда Стайн помнит лучше. Помнит маленький пансион куда их отдали вдвоем со старшей сестрой и там во дворе в углу была девочка а другие девочки сказали ей не подходи к ней, она царапается. Еще она помнит что на завтрак давали тарелку супа с французской булкой а на обед она тоже помнит баранину и шпинат и шпинат ей очень нравился а баранина нет и она менялась с девочкой напротив баранину на шпинат. Еще она помнит как все трое старших братьев приехали их в этом пансионе навестить и приехали они верхом. А еще как с крыши их дома в Пасси прыгнул черный кот и напугал маму а какой-то незнакомый человек ее спас.
В Париже семья прожила год а потом они вернулись в Америку.
vita
vitahas quoted3 months ago
Примерно в это же самое время Матисс начал преподавать. Он переехал с набережной Сен-Мишель, где жил с тех самых пор как женился, на бульвар Инвалидов. В результате буквально только что происшедшего во Франции отделения церкви от государства на руках у французского правительства оказалось вдруг огромное количество бывших монастырских школ и прочей церковной собственности. Поскольку многие из этих монастырей прекратили свое существование, освободилось огромное количество зданий. И среди прочих прекрасный дом на бульваре Инвалидов.
Сдавались эти дома почти даром потому что правительство предпочитало не подписывать с нанимателями договоров, с тем чтобы когда будет принято окончательное решение о том как эти здания будут в конце концов использованы, можно было выставить жильцов на улицу без предупреждения. А потому для художников условия там были идеальные ведь там были и сады и большие залы и с неудобными условиями аренды можно было по этой причине смириться. Вот Матиссы и переехали и Матисс вместо маленькой комнаты где он раньше работал обзавелся новой просто огромной и оба сына вернулись домой и все они были совершенно счастливы.
vita
vitahas quoted3 months ago
В то время негритянская скульптура пользовалась популярностью у тех кто собирал всякие диковинки но никак не у художников. И кто первым открыл ее потенциальную значимость для современного художника я уж точно не знаю. Может Майоль который сам был из окрестностей Перпиньган и познакомился там на юге с Матиссом и обратил его внимание на негритянскую скульптуру. Принято считать что он был Дерен. А может и сам Матисс потому что на рю де Ренн долгое время был магазинчик редкостей и там в витрине всегда много чего такого было выставлено а Матисс часто ходил по рю де Ренн в одну из студий где можно было рисовать натуру.
vita
vitahas quoted3 months ago
Я прекрасно помню как Гертруда Стайн впервые взяла меня с собой к Аполлинеру. Он жил в крохотной холостяцкой квартирке на рю де Мартир.
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)