Read

Жизнь - сапожок непарный: Воспоминания

Тамара Петкевич — драматическая актриса, воплотившая не один женский образ на театральных сценах бывшего Советского Союза. Ее воспоминания — удивительно тонкое и одновременно драматически напряженное повествование о своей жизни, попавшей под колесо истории 1937 года.
more
Impression
Add to shelf
Already read
755 printed pages

ImpressionsAll

Nina Bakhotskaya
Nina Bakhotskayashared an impressionlast year
👍
🚀Unputdownable

Невероятная судьба! Как смогла героиня сохранить себя, несмотря на нечеловеческие испытания ,выпавшие на её долю!
Потрясающая книга! Внушает оптимизм, несмотря ни на что!

🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable
💧Soppy

Пронзительная проза. Книга, открывающая историю через жизнь таких же 30-летних, только живших в страшное и не такое далекое советское время революции, войны, репрессий.

Anna Solomatina
Anna Solomatinashared an impression6 months ago
👍
🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable
💧Soppy

Elena Borodina
Elena Borodinashared an impression7 months ago
💡Learnt A Lot
🚀Unputdownable
💧Soppy

🔮Hidden Depths
🚀Unputdownable
💧Soppy

👍
🚀Unputdownable
💧Soppy

Ekaterina Titenko
Ekaterina Titenkoshared an impression9 months ago
💀Spooky
🚀Unputdownable
💧Soppy

QuotesAll

Откуда в нас это вялое непротивление чужой настойчивости и беспардонности? Послушание первому встречному? Подчинение слову, приказу?
Грудой камней лежал бывший скетинг-ринк, где раньше, как объяснила мама, нарядные люди катались на роликах.
Мальчишки, играющие у дороги, остались позади, а выкрики их я унесла с собой на всю мою жизнь. Сколько в этой нажитой разности: «отпустите», «расстреляйте» — правды. Нет единой меры вещей. Она расколота, и это будет вкоренено не в одно поколение
«Лучше умереть стоя, чем жить не коленях!» — импонировала необычайно. Я
самолично встретив меня, отец преподнес мне эту красоту в подарок, как бы желая, чтобы я забыла его прошлую жестокость ко мне. Всю последующую жизнь я вспоминала нашу молчаливую поездку, звучный скрип полозьев, мороз и красноватый предзакатный лес.
Так из Попадино были выдворены и эти, и другие семьи. Пахучий, вкусный, налаженный и осмысленный уклад деревенской жизни, способный отстраивать человеческую душу, был стерт с лица этой земли
Я, шестилетняя, тогда не умела понять, где кончается мама и начинается женщина со своими горестями и несчастьями, которых было предостаточно
Моя любовь к лесу граничила с одержимостью. И лес миловал меня.
В рождественские дни, скажем, дворник приносил елку. Мама принималась ее наряжать. Застав ее за этим занятием, папа чеканил:
— Я как коммунист не могу разрешить, чтобы в доме была елка!
— Но ребенку это нужно, — возражала мама.
— Пусть растет без елочек и свечечек!
В столовой продолжала стоять никому уже не нужная елка. Вместе с ней в душе поселялось чувство боязни отца.
События развивались быстро, раскулачивание дошло и до Попадино. Недолго спорили, к «середнякам» или к «кулакам» отнести глав семейств. Дядя Коля, имевший земли больше (ему переписал свой надел старший брат) и бравший в горячую пору «наемную рабочую силу», был раскулачен первым. Дядя Гриша, в доме которого я жила то последнее лето, — вслед за ним. Обоих выслали. И один, и другой имели по шесть детей. Тех, что были еще несамостоятельны, раскидали по детприемникам для трудновоспитуемых, остальных — куда попало.
Так из Попадино были выдворены и эти, и другие семьи. Пахучий, вкусный, налаженный и осмысленный уклад деревенской жизни, способный отстраивать человеческую душу, был стерт с лица этой земли.
Только согласие собственных чувств с поступком давало ощущение правоты и свободы, устанавливало тот режим мироощущений, который многое определил и в дальнейшем.
как в загустевшей тишине
Они были храмом. Работая в ночную смену, мы оказывались в самом сердце лунной азиатской ночи. Она гудела, была наводнена шуршанием песка, трав, стрекотом цикад. Полуголодное существование уволакивало не то к забытью, не то к вознесению. Казалось, будто и вовсе тебя нет, ты только то, чем внемлешь мирозданию. Что-то вокруг происходило, творилось. Земля со страстью призывала к себе лунный свет, упивалась им
Вопрос можно было счесть странным. Но я услышала в нем только оберегающее и широкое. Было хорошо оттого, что такой вопрос существует на свете. Мир все-таки за что-то мне переплачивал. Наверное, за то, что, несмотря на беды, я считала его прекрасным.
Неужели иметь опору надо всегда и навсегда только в себе самом?!»
«Что самое страшное на свете, мамочка? Война?» — «Голод, детка!» Так ответила мама, когда мне было одиннадцать лет.
— Вон; в приют! — не унимается мама, подводит к буфету, отрезает краюху хлеба и протягивает мне. — Это тебе на первый случай. Одевайся и уходи к приютским! — Рука ее властно указывает на дверь.
Меня начинает трясти дрожь. Я уже не плачу, я, кажется, вою. Разумеется, никто меня никуда не выгнал. Но с того момента я перестала верить в безграничность маминой любви, бывшей главной ' опорой моего существования. Чувство неуверенности, не покидавшее меня затем не один десяток лет, берет начало где-то здесь. Я, шестилетняя, тогда не умела понять, где кончается мама и начинается женщина со своими горестями и несчастьями, которых было предостаточно.
Из разговоров взрослых я усвоила, что бедных людей скоро совсем не будет, все будут жить одинаково хорошо

On the bookshelvesAll

Julia Green Kulich

биографии

yurkova5

На будущее

Darya Bessolitsyna

Для маменьки

Ekaterina Titenko

Биографии

Related booksAll

Related booksAll

Тамара Петкевич
Вер­ность себе

Тамара Петкевич

Верность себе

Нина Шнирман

Счастливая девочка растет

Мария Рольникайте
Без права на жизнь

Мария Рольникайте

Без права на жизнь

Олег Дорман

Подстрочник. Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана

Нина Шнирман

Счастливая девочка

Мария Рольникайте
Про­дол­же­ние неволи

Мария Рольникайте

Продолжение неволи

Павел Милюков

Воспоминания (1859-1917) (Том 2)

On the bookshelvesAll

биографии

На будущее

Для маменьки

Don’t give a book.
Give a library.
fb2epubzip
Drag & drop your files (not more than 5 at once)