Его разбудила музыка. Раздался мягкий, приятный женский голос:
— Доброе утро. Вы Энсон Ли и в настоящий момент находитесь на заслуженном отдыхе. Космическая станция к вашим услугам.
Клиффорд Саймак
Пен­си­о­нер
Клиффорд Саймак
Пенсионер
ru
Unavailable
Join or log in to comment
Мы еще лежали в постели, когда он вошел в комнату затворить окна, и я сразу увидел, что ему нездоровится. Его трясло, лицо у него было бледное, и шел он медленно, как будто каждое движение причиняло ему боль.
— Что с тобой, Малыш?
Ожидание, Эрнест Хемингуэй
Эрнест Хемингуэй
Ожидание
В воскресенье, после работы, Кристу сказали, что его переводят в бригаду Косточкина, на пополнение быстро тающей золотой приисковой бригады. Новость была важная. Хорошо это или плохо — думать Кристу не следовало, ибо новость неотвратима. Но о самом Косточкине Крист слышал много на этом лишенном слухов прииске, в оглохших, немых бараках. Крист, как и всякий заключенный, не знал, откуда приходят в его жизнь новые люди — одни ненадолго, другие надолго, но во всех случаях люди исчезали из жизни Криста, так ничего и не сказав о себе, уходили, как бы умирая, умирали, как бы уходя. Начальники, бригадиры, повара, каптеры, соседи по нарам, братья по тачке, товарищи по кайлу…
Томас Ханли всегда воспринимал себя и был воспринимаем другими как человек без сердца. Жесткий, холодный, твердо придерживающийся этики пуританской морали, он жил мудро, но не хорошо.
Он был наименее любимым и наиболее уважаемым человеком в Бертоне. Тяжелый, упорный труд и несгибаемая воля сделали его хозяином лесопилки, в которой в свое время он начинал еще чернорабочим. В этом и состояла вся его жизнь.
Рекс Стаут
Ложь
Рекс Стаут
Ложь
…Старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо Его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит:
Великий инквизитор, Федор Достоевский
Федор Достоевский
Великий инквизитор
ru
Free
Он был один во тьме — и никого больше. Ни голоса, ни шепота. Ни прикосновения руки. Ни тепла другого сердца. Кромешный мрак. Одиночество.
Единственное решение, Эрик Фрэнк Рассел
Эрик Фрэнк Рассел
Единственное решение
Ганс Вермель считался самым опытным вором в роте лейтенанта Кнопфа. В этом не было, конечно, ничего удивительного. Несколько удивляло всех только то обстоятельство, что внешность Вермеля не соответствовала обычным представлениям о воре мирного времени. Это был вялый, неповоротливый солдат с тусклыми глазами. Говорил он мало и неохотно. Ходил, грохоча сапогами, дышал хрипло, черные его пальцы были похожи на клещи для сбрасывания с крыш зажигательных бомб. Но в военное время эти качества не мешали Вермелю ловить кур и душить их тремя пальцами.
Константин Паустовский
Бе­лые кро­лики
Константин Паустовский
Белые кролики
Когда я вижу, как зеленеют злаки на полях, воспоминание бежит ко мне. Я пишу «бежит», ибо слово это как нельзя лучше подходит к линиям распаханного поля. Гуляя или глядя в окно купе, я внезапно заметил бегущие борозды. Они словно стрелы, взлетающие к небу; словно звери, взбегающие на гору. Ничто не казалось мне таким живым и стремительным, как эти бурые полосы, однако, провел их с трудом и тщанием усталый, терпеливый человек. Он пытался провести их ровно, не зная, что они изогнутся дугой. Изогнутость взрытой земли поистине поразительна. Я всегда радуюсь ей, хотя ее не понимаю. Умные люди говорят, что радость без понимания невозможна. Те, кто еще умнее, говорят, что радость от понимания гаснет. Слава Богу, я не умен, и могу радоваться тому, чего не понимаю, и тому, что понимаю. Я радуюсь правоверному тори, хотя не понимаю его. Я радуюсь либералу, хотя понимаю его лучше, чем надо бы.
Борозды, Гилберт Кит Честертон
Гилберт Кит Честертон
Борозды
Давным-давно, тысячу лет тому назад, жил да был вместе со мною на Арбате, в гостинице «Северный полюс», некий неслышный, незаметный, скромнейший в мире Иван Иваныч, человек уже старенький и довольно потрепанный.
Из году в год жила, делала свое огромное дело Москва. Что-то делал, зачем-то жил на свете и он. Часов в девять он уходил, в пятом возвращался. О чем-то тихо, но ничуть не печально думая, он снимал с гвоздя в швейцарской свой ключ, поднимался во второй этаж, шел по коленчатому коридору. В коридоре очень сложно и очень дурно пахло и особенно чем-то тем, душным и резким, чем натирают полы в дрянных гостиницах. Коридор был темный и зловещий (номера выходили окнами во двор, а стекла над их дверями давали мало света), и весь день горела в конце каждого его колена лампочка с рефлектором. Но казалось, что Иван Иваныч не испытывал ни малейшей доли тех тяжких чувств, которые возникали насчет коридора у людей, не привыкших к «Северному полюсу». Он шел по коридору спокойно и просто. Встречались ему его сожители: бодро спешащий, с молодой бородой и ярким взглядом, студент, на ходу надевавший шинель в рукава; независимого вида стенографистка, рослая, манящая, несмотря на свое сходство с белым негром; старая маленькая дама на высоких каблучках, всегда наряженная, нарумяненная, с коричневыми волосами, с вечным клокотанием мокроты, в груди, о встрече с каковой дамой предупреждал быстро бегущий по коридору лепет бубенчиков на ее курносом мопсе с выдвинутой нижней челюстью, с яростно и бессмысленно вылупленными глазами… Иван Иваныч вежливо со всеми встречными раскланивался и ничуть не претендовал на то, что ему едва кивали в ответ. Он проходил одно колено, заворачивал в другое, еще более длинное и черное, где еще дальше краснела и блистала впереди стенная лампочка, совал ключ в свою дверь — и уединялся за нею до следующего утра.
Иван Бунин
Да­ле­кое
Иван Бунин
Далекое
ru
Free
Быль
Фернандо, о котором повествует этот рассказ, не был героем. Утопающего ребенка из бурлящего потока не вытаскивал, не защищал своего хозяина при ночном нападении. Он не боролся с ядовитой змеей, угрожающей хозяйке в саду, не предвещал распространяющегося пожара, дабы спасти таким образом целую семью. Фернандо в своем коротком «быть» выполнял другое значительное задание. Он стал символом любви и дружбы для ста тысяч человек, живущих в дебрях первобытного леса на севере Аргентины в городе Ресистенсия, где к домашним животным относятся довольно прохладно.
Маркиза спит в широкой кровати под атласным желтым пологом. Только в полдень, услышав мелодичный звон часов, она решается открыть глаза.
В комнате тепло. Ковры, портьеры на дверях и окнах превращают спальню в мягкое гнездышко, не доступное для холода. Воздух насыщен ароматом духов. Здесь царит вечная весна.
Плечи маркизы, Эмиль Золя
I
Полк выстроился в боевом порядке на железнодорожной насыпи и служил мишенью для всей прусской армии, сосредоточенной напротив, у леса. Людей расстреливали с восьмидесяти метров. Офицеры кричали: «Ложись!..» Но никто не желал повиноваться; горделивый полк стоял прямо, сплотившись вокруг своего знамени. На широком фоне солнечного заката, пашен и колосящихся нив эта кучка людей, которую заволакивало дымной мглой, напоминала стадо, застигнутое среди поля первыми порывами жестокой бури.
Альфонс Доде
Зна­ме­но­сец
Альфонс Доде
Знаменосец
Осень в горах стояла в этом году чудесная, и хурма уродилась на славу.
Небольшая гавань у южной оконечности полуострова. Со второго этажа автобусной станции, рядом с которой примостилась лавчонка с дешевыми сластями, спускается шофер в желтом кителе с фиолетовым воротом. Снаружи стоит большой красный рейсовый автобус с фиолетовым флажком на радиаторе.
Аригато, Ясунари Кавабата
Ясунари Кавабата
Аригато
Нас от отца осталось — полна изба. И все девки. Из мужского-то один Тихон был. А в сусеках горстки муки нету. Матенка день и ночь бьется, потом-кровью обливается, а все ничего, все хлебница пуста.
Самая счастливая, Федор Абрамов
Федор Абрамов
Самая счастливая
ru
Unavailable
— Если в девяти печах за пять с половиной суток сгорает двенадцать кубометров буковых дров, то за сколько времени в двенадцати печах сгорит девять кубометров буковых дров… Если в девяти печах…
Я сижу за письменным столом и что-то читаю. Сосредоточиться не могу. Из соседней комнаты уже в тридцать пятый раз слышу одну и ту же фразу.
Фридьеш Каринти
Учу сына
Фридьеш Каринти
Учу сына
По натуре я бродяга, однако путешествую не для того, чтобы любоваться внушительными монументами, вызы­вающими у меня, без всякого преувеличения, самую на­стоящую скуку, или красивыми пейзажами, от которых быстро устают глаза; нет, я разъезжаю по миру, чтобы знакомиться с людьми. Высокопоставленных я избегаю. Я не потрудился бы перейти улицу, чтобы познакомиться с каким-нибудь президентом или королем; чтобы полу­чить представление о писателе, достаточно внимательно прочесть то, что он пишет, душа же художника глядит на нас с его картин. Но могу признаться, что я как-то проде­лал конец в целую сотню миль, чтобы побеседовать с од­ним миссионером, о котором мне рассказывали странные вещи, а в другой раз провел пару недель в ужаснейшем отеле, дабы поближе познакомиться с одним маркером из бильярдной.
Сомерсет Моэм
В чу­жом краю
Сомерсет Моэм
В чужом краю
I
Это было ужасное несчастье… Тем более ужасное, что налетело оно неожиданно, вдруг, каким-то злым ураганом, разбившим, разломавшим молодую счастливую жизнь…
Милочка, Лидия Чарская
Лидия Чарская
Милочка
ru
Free
На это надо было решиться. Он решился. Как-то пришел домой — сам не свой — желтый; не глядя на жену, сказал:
— Это… я деньги потерял. — При этом ломаный его нос (кривой, с горбатинкой) из желтого стал красным. — Сто двадцать рублей.
Василий Шукшин
Мик­ро­скоп
Василий Шукшин
Микроскоп
Как обычно в восемь утра, когда муж и сын ушли из дома, Акико Камеи осталась одна в квартире. Убрав со стола, она открыла шифоньер, где висели ее платья.
— Что же мне надеть? — подумала она. Как всегда, она не увидела ничего подходящего. В прошлом году она купила костюм от Ива Сен-Лорана, который стоил дороже, чем она могла себе позволить. Но она надевала его уже несколько раз, поэтому все обязательно подумают: — Опять они в этом! Она проклинала низкую зарплату мужа и высокую плату за обучение сына. Она проклинала инфляцию, особенно, недавний резкий рост стоимости продуктов и хорошей одежды, и завидовала женам торговцев, которые не имели приличного образования, но жили припеваючи и не нуждались в деньгах.
Ясутака Цуцуи
Оча­ро­ва­тель­ные дамы
Я познакомился с ним вчера. Он крестьянин, но из тех, кто хоть и снимет шляпу, а лицо при этом останется таким, будто он ее не снимал. Голова словно сжилась с этой шляпой. И лицо… лицо, для которого шляпа не головной убор, а нечто обязательное, взятое за правило. На лице залегли глубокие тени, хотя оно освещено ярким солнцем. Похоже, он человек немудреный, бесшабашный, и, должно быть, у него, под широким поясом, что расшит узором из красных и синих стекляшек, спрятаны в узелке большого красного платка четыре песо и девяносто сентаво. Однако есть и одна странность — нечто такое, чего мне никогда не приходилось видеть: он не может улыбаться.
Человек, который не смеется, Габриэль Гарсиа Маркес
Габриэль Гарсиа Маркес
Человек, который не смеется
ru
Unavailable
В книге о начале времен рассказано о первом голубе и о втором голубе, которых прародитель Ной выпустил из ковчега, когда закрылись источники бездны и окна небесные и перестал дождь из неба. Но кто поведал о странствиях в участи третьего голубя? К вершине горы Арарат пристал спасительный ковчег, укрывший в своих недрах всякую жизнь, которая была пощажена от потопа; и когда прародитель увидел вокруг лишь валы и волны, тогда выпустил он первого голубя, дабы узнать, видна ли уже где-нибудь земля под очистившимся от туч небом.
И первый голубь, так рассказано в книге, поднялся и взмахнул крылами. Он полетел на восток, полетел на запад, но вода была повсюду. Нигде не нашел он покоя для ног своих, и мало-помалу крылья его стали ослабевать. Тогда голубь вернулся к единственному оплоту на земле, к ковчегу, и летал вокруг покоившегося на горной вершине судна, пока Ной не простер руку свою, и взял его, и принял к себе в ковчег.
Легенда о третьем голубе, Стефан Цвейг
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)