«Попадется тебе в драке очкастый — первым делом бей по очкам! — так учил меня в школьные годы один старшеклассник. — Собьешь очки с носа — он опешит, половину силы потеряет, тут и бери его голыми руками».
В ту пору я не носил очков и не придал большого значения этому совету, но впоследствии, когда мне пришлось обзавестись ими, до меня дошел весь смысл слов того парня. И в самом деле, без очков теряешь всякую уверенность, собьют их в драке — дрожишь, как бы их не растоптали. Очки — вещь недешевая! Другое дело, заранее самому снять их и положить в карман, тогда и в драку ввязаться можно. Вот почему я стараюсь спрятать очки, чуть запахнет дракой. Конечно, действуешь не так уж ловко, но зато не волнуешься за них.

Семилетний ребенок весь долгий летний день своей жизни был занят работой: он заботился о двух братьях, еще более маленьких, чем он. Самую же меньшую сестру пока еще нянчила сама мать, и старший семилетний сын до некоторого времени как бы отдыхал от нее. Но он знал, что скоро и сестра будет отдана в его хозяйство, потому что у матери опять подымался живот, хотя она и говорила сыну, что это от еды. Отец и мать семилетнего Семена Пономарева были люди добрые, поэтому мать постоянно рожала детей; чуть откормив грудью одного, она уже починала другого.

В городе Барселона — в том месте, где от набережной с ее широким, залитым солнцем променадом отходит пальмовая аллея, ведущая к памятнику Колумбу, — я спросил у одного испанского солдата, кормившего чаек хлебными крошками, как пройти к собору.
Я знаю всего несколько слов на языке, которым пользуются в Барселоне. Это не испанский, а каталанский язык, и, как меня уверяли знатоки, его далеко не всегда понимают даже чистокровные испанцы. Но молодой солдат не ответил мне ни по-испански, ни по-каталански — чтобы объяснить мне дорогу, он воспользовался несколькими скупыми, но на удивление выразительными жестами рук: прямо — потом направо — еще раз свернуть направо — потом налево. Я прекрасно его понял. Расстояние было неблизким, стоял палящий зной, и солдат посоветовал мне поехать на трамвае. Нет, он и на этот раз не произнес ни слова по-каталански — он снова прибегнул к жестам, изобразив с их помощью звонок колокольчика и скольжение трамвая по рельсам. Я сразу его понял. Но поскольку трамвая пока не было, мой словоохотливый советчик предложил мне присесть рядом с ним на скамейку и подождать.

Лео Перуц
Раз­го­вор с сол­да­том

Лео Перуц

Разговор с солдатом

Триста лет после Иисуса Христа жил на Востоке богатый человек, по имени Герасим. У него были свои дома, сады, более тысячи рабов и рабынь и очень много всяких драгоценностей. Герасим думал: «мне ничто не страшно», но когда он один раз сильно заболел и едва не умер, тогда он начал размышлять иначе, потому что увидал, как жизнь человеческая коротка и что болезни нападают отовсюду, а от смерти не спасет никакое богатство, а потому не умнее ли будет заранее так распорядиться богатством, чтобы оно на старости лет не путало, а потом бы из-за него никто не ссорился.
Стал Герасим с разными людьми советоваться: как ему лучше сделать. Одни говорили одно, а другие другое, но все это было Герасиму не по мыслям.

Николай Лесков

Лев старца Герасима

Free

Когда зажглись, чуть ли не одним махом до самого Байришер Плац, висящие над улицей фонари, все в неосвещенной комнате слегка сдвинулось со своих линий под влиянием уличных лучей, снявших первым делом копию с узора кисейной занавески. Уже часа три, за вычетом краткого промежутка ужина (краткого и совершенно безмолвного, благо отец и сестра были опять в ссоре и читали за столом), он так лежал на кушетке, длинный, плоский юноша в пенсне, поблескивающем среди полумрака. Одурманенный хорошо знакомым ему томительным, протяжным чувством, он лежал, и смотрел, и прищуривался, и любая продольная черта, перекладина, тень перекладины, обращались в морской горизонт или в кайму далекого берега. Как только глаз научился механизму этих метаморфоз, они стали происходить сами по себе, как продолжают за спиной чудотворца зря оживать камушки, и теперь, то в одном, то в другом месте комнатного космоса, складывалась вдруг и углублялась мнимая перспектива, графический мираж, обольстительный своей прозрачностью и пустынностью: полоса воды, скажем, и черный мыс с маленьким силуэтом араукарии.

Владимир Набоков
Тя­же­лый дым

Владимир Набоков

Тяжелый дым

Unavailable

При моей первой встрече с ним в Ялте произошло между нами нечто подобное тому, что бывало тогда только в романтические годы молодости Герцена, Тургенева, когда люди могли проводить целые ночи в разговорах о прекрасном, вечном, о высоком искусстве. Впоследствии, до его последнего отъезда в Америку, встречались мы с ним от времени до времени очень дружески, но все же не так, как в ту встречу, когда, проговорив чуть не всю ночь на берегу моря, он обнял меня и сказал: «Будем друзьями навсегда!» Уж очень различны были наши жизненные пути, судьба все разъединяла нас, встречи наши были всегда случайны, чаще всего недолги, и была, мне кажется, вообще большая сдержанность в характере моего высокого друга. А в ту ночь мы были еще молоды, были далеки от сдержанности, как-то внезапно сблизились чуть не с первых слов, которыми обменялись в большом обществе, собравшемся, уже не помню почему, на веселый ужин в лучшей ялтинской гостинице «Россия». Мы за ужином сидели рядом, пили шампанское Абрау-Дюрсо, потом вышли на террасу, продолжая разговор о том падении прозы и поэзии, что совершалось в то время в русской литературе, незаметно спустились во двор гостиницы, потом на набережную, ушли на мол, – было уже поздно, нигде не было ни души, – сели на какие-то канаты, дыша их дегтярным запахом и этой какой-то совсем особой свежестью, что присуща только черноморской воде, и говорили, говорили все горячей и радостнее уже о том чудесном, что вспоминалось нам из Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета, Майкова… Тут он взволнованно, медленно стал читать то стихотворение Майкова, на которое он, может быть, уже написал тогда или только мечтал написать музыку:

Иван Бунин

Рахманинов

Free

Одна из руководительниц в пальто и калошах стояла в вестибюле и говорила:
— Заведующий поехал на заседание, а Сергей Федорович пошел по воинской повинности, и мне, как назло, сейчас нужно уходить. Такая досада… Как же тут быть? Впрочем, может быть, вам Леша все покажет?..

Михаил Булгаков

Первая детская коммуна

Free

В прошлом месяце пулеметчик Егор Мурашов наконец получил долгожданное письмо из дома, из Сибири.
Мать писала ему, что в доме у них все хорошо, все благополучно и, кроме того, Аниса, жена старшего брата Василия, родила мальчика.

Павел Нилин
Егор или Ва­си­лий

Павел Нилин

Егор или Василий

Посвящаю Зое и Свету
Вспоминаю, как провожал маму в 1949 году.

Булат Окуджава
Неча­ян­ная ра­дость

Булат Окуджава

Нечаянная радость

Воскресенье в Дублине.
Эти слова — роковой приговор.

Рэй Брэдбери

Как-то пережить воскресенье

В конце концов Господь Бог проявил снисхождение и сам положил конец земному бытию, подошедшему к своему пределу из-за кровавой мировой войны; он наслал на Землю великий потоп. Милосердные водные потоки смывали все, что поганило стареющую планету, — политые кровью заснеженные поля и ощетинившиеся орудиями горы, разлагающиеся трупы вместе с теми, кто эти трупы оплакивал, возмущенных и кровожадных вместе с впавшими в нищету, голодающих вместе с помешавшимися рассудком.
Приветливо смотрели голубые небеса на чистую поверхность планеты.

Знаменитый Латюд, попавший в Бастилию за то, что пытался угодить маркизе Помпадур, подослав ей анонимное письмо о вымышленном покушении на ее жизнь, а затем послав второе письмо с приложением щепотки поваренной соли, которая должна была изображать яд — доказательство покушения, — страдал тридцать лет по сравнительно серьезной причине.
Мы говорим сравнительно потому, что некто Аблесимов просидел в нашей доморощенной «Бастилии» — «Крестах» — двадцать два года за удивительную и неимоверную чепуху.

Александр Грин

Узник «Крестов»

Free

В пятницу утром занятия окончились, и Тихоня шел по коридору третьего этажа общежития к себе в комнату — положить книжки, и тут его остановил Пит Дауне. В комнате Пита сидело еще двое ребят, и дверь была открыта. Тихоня увидел их. Он был должен Питу сорок центов и подумал, что Пит сейчас попросит деньги.

Эрскин Колдуэлл
Ти­хоня

(Быль)
Один корабль обошел вокруг света и возвращался домой. Была тихая погода, весь народ был на палубе. Посреди народа вертелась большая обезьяна и забавляла всех. Обезьяна эта корчилась, прыгала, делала смешные рожи, передразнивала людей, и видно было — она знала, что ею забавляются, и оттого еще больше расходилась.

Лев Толстой
Пры­жок

Лев Толстой

Прыжок

Free

По утрам теперь звонил телефон-мобильник. Черная коробочка оживала:
загорался в ней свет, пела веселая музыка и объявлялся голос дочери, словно рядом она:

Борис Екимов
«Го­вори, мама, го­вори»

Борис Екимов

«Говори, мама, говори»

Этот черновой проект, написанный Козьмою Прутковым в 1859 г., был напечатан в журнале «Современник» лишь по смерти К. Пруткова, в 1863 г., кн. IV. В подлиннике, вверху его, находится надпись: «Подать в один из торжественных дней, на усмотрение».

Козьма Прутков
Про­ект о вве­де­нии еди­но­мыс­лия в Рос­сии

Козьма Прутков

Проект о введении единомыслия в России

Free

Господина К. навестил некий профессор философии и принялся рассказывать ему, сколь он, профессор, мудр. Спустя немного времени господин К. заметил: «Ты сидишь неловко и говоришь нескладно, и мыслишь ты тоже неловко». Господин профессор рассердился:

Бертольд Брехт
Рас­сказы гос­по­дина Кой­нера

Бертольд Брехт

Рассказы господина Койнера

Самым серьезным человеком в свете я считаю своего друга Степана Фолиантова.
Даже в имени его и фамилии — есть что-то солидное, несокрушимое…

Аркадий Аверченко
Бла­го­род­ная де­вушка

Аркадий Аверченко

Благородная девушка

Free

Когда я увидел обложку, посвященную Джорджу Майклу, «звезде поневоле», моя первая мысль была такая: да ему следует каждый день благодарить Господа Бога за все, что у него есть. И нас таких, благодарных Господу Богу за все, что у нас есть, будет двое.
Я не понимаю парня, который живет в надежде сбросить с себя тяготы славы. И это мальчик, «который в 7 лет мечтал стать поп-звездой». Теперь, когда в 27 лет он уже стал успешным артистом и композитором, он хочет соскочить. Тысячи талантливых молодых людей во всем мире убили бы бабушку — лишь бы получить хоть каплю славы, на которую он жалуется.

Фрэнк Синатра
От­кры­тое письмо Джор­джу Май­клу

Фрэнк Синатра

Открытое письмо Джорджу Майклу

Когда я увидел обложку, посвященную Джорджу Майклу, «звезде поневоле», моя первая мысль была такая: да ему следует каждый день благодарить Господа Бога за все, что у него есть. И нас таких, благодарных Господу Богу за все, что у нас есть, будет двое.
Я не понимаю парня, который живет в надежде сбросить с себя тяготы славы. И это мальчик, «который в 7 лет мечтал стать поп-звездой». Теперь, когда в 27 лет он уже стал успешным артистом и композитором, он хочет соскочить. Тысячи талантливых молодых людей во всем мире убили бы бабушку — лишь бы получить хоть каплю славы, на которую он жалуется.

Фрэнк Синатра
От­кры­тое письмо Джор­джу Май­клу

Фрэнк Синатра

Открытое письмо Джорджу Майклу

Валя сидел и читал. Книга была очень большая, только наполовину меньше самого Вали, с очень черными и крупными строками и картинками во всю страницу. Чтобы видеть верхнюю строку, Валя должен был протягивать свою голову чуть ли не через весь стол, подниматься на стуле на колени и пухлым коротеньким пальцем придерживать буквы, которые очень легко терялись среди других похожих букв, и найти их потом стоило большого труда. Благодаря этим побочным обстоятельствам, не предусмотренным издателями, чтение подвигалось с солидною медленностью, несмотря на захватывающий интерес книги. В ней рассказывалось, как один очень сильный мальчик, которого звали Бовою, схватывал других мальчиков за ноги и за руки, и они от этого отрывались. Это было и страшно и смешно, и потому в пыхтении Вали, которым сопровождалось его путешествие по книге, слышалась нотка приятного страха и ожидания, что дальше будет еще интереснее. Но Вале неожиданно помешали читать: вошла мама с какою-то другою женщиной.